Я хочу, чтобы всё вернулось, как было.

Или, раз уж об этом речь, стало ещё лучше. Мечтать не вредно.

В три часа ночи я зажгла лампу.

И перечитала посвящение леди Легинс.

Деборе

с надеждой, что эта книга займёт своё место в богатом пантеоне её предпочтений и не станет символом наших разногласий во время первых встреч.

Фантастически ваша,

Анастасия Вердегрис

Если бы мне сказали, что в словах леди Легинс и её юморе я найду утешение, я бы не поверила…

Я рано встала, приготовила завтрак и поела, сидя напротив папы, который слушал радио. Перед уходом он обнял меня и крепко прижал — он, не фанат обнимашек.

— Я подпишу бумаги для выписки твоей матери и потом исчезну. Она будет ждать тебя к одиннадцати. Я заказал такси, всё оплачено, так что вам надо будет просто сесть и доехать до дома. — Его подбородок дрожал.

— Спасибо, папа.

Он накинул пальто, дважды пытаясь попасть рукой в рукав.

— С сегодняшнего дня мой телефон включён двадцать четыре часа в сутки.

— Окей. Но вряд ли это понадобится… Ну, я надеюсь.

— Может, и не понадобится. Это на случай, если тебе захочется позвонить.

Элоиза отправила мне фотографию кроличьих какашек: этот неприглядный розарий — бальзам на моё израненное сердце. Еле передвигая свинцовые ноги, я отправилась в путь.

Я только-только добралась до больницы, как какая-то женщина предупредила меня по телефону, что нас ожидает машина.

Синее небо давило.

Потом я увидела Её.

Накинув перуанское пальто поверх старого лилового платья, она сидела в зале ожидания с сумочкой и крохотным чемоданом, который привёз ей отец.

Едва заметив меня, она вскочила с места. Какая худенькая. В её чертах читалось беспокойство, широкое, как океан. Я улыбнулась, и её плечи расслабились.

Поднявшись по последним ступенькам, я бросилась к ней. Она прижала меня, но не так, как папа. Она стискивала меня, будто от этих объятий зависела вся её жизнь, и было так хорошо прикоснуться к ней, оказаться в её живых руках, вдыхать её запах, чувствовать гладившие спину ладони.

— Больше никогда, солнце мое, обещаю, — прошептала она. — Больше никогда.

В такси, наполненном синтетическим ароматом (что это? — гнилой лимон или подделка под апельсин?), мама молчала. Переплетя пальцы, мы держались за руки. И эта тишина меня устраивала.

Да и что сказать? Обвинять её, спрашивать почему? Что в данный момент могут изменить слова?

К тому же я её знаю. Она не ответит.

Далёкий остров. Навсегда.

Я смотрела на деревья и считала машины.

Если насчитаю тринадцать, всё будет хорошо.

Их оказалось десять.

Дурацкая игра.

Перед нашей лестницей я настаивала, что понесу чемодан. Мамины руки были тонкие, словно китайские палочки для еды, я боялась, что она сломается.

Едва я толкнула входную дверь, как Изидор заскулил, будто играл на тромбоне, и бросился к маме. Та потрепала его жирную тушку.

Окно в гостиной было приоткрыто. Тут может быть только одно объяснение: папа тайком вернулся и наконец-то заменил жалюзи, а заодно решил проветрить комнату. Мама всё время проветривает, иначе ей кажется, что она задыхается.

Но она ничего не заметит.

Думаю, это и называется изяществом.

Я боялась неизбежного момента, когда, поставив чемодан на пол, мы будем смотреть друг на друга без слов. Но, раздевшись, мама потёрла ладони.

— Ты не против, если я буду спать в гостиной?

Я ко всему была готова, но не к этому. Что она задумала на этот раз?

— Комната мне нужна, чтобы разложить там вещи. Я брала разные уроки и… — Она уставилась на меня.

Я уставилась в ответ:

— Ты будешь спать на диване?

— Мне бы хотелось перетащить сюда кровать…

— Если пообещаю, что не буду оставлять крошки, мы можем есть в твоей кровати?

Повисла тишина. Такая пузатая, до неприличия жирная, которая выветривается лет десять со скоростью слизня.

Мама принимает таблетки. Уже меньше, чем раньше, но всё равно принимает. Эти крохотные пилюльки сплетаются в колючую проволоку, выстраиваются в забор вокруг её психики — мало ли что. Я боялась, что вся эта химия превратит её в овощ, но рада признать, что это не так: она лишь мимоходом заглянула на кухню, но сразу уловила моё состояние.