— А остальное? — спросил себя Мяк и повернулся набок. Ему от мысли, что он, может, что-нибудь сломал себе, стало сначала жарко, затем ледяная слякоть охладила его ладони, затекла под рукава, и ему стало уныло и скучно от этого свободного одиночества.

Боль постепенно затихала. Мяк медленно, потихоньку лёг на спину, осторожно вытянул ушибленную ногу. Колено ныло, но резкая боль ушла. Он подставил лицо под падающие хлопья снега и закрыл глаза — точно так же, как тогда, на Глиняной горе в детстве.

Каждую весну, как только появлялись большие проталины, ребятня с радостью бегала по освободившейся от снега земле. Снег за долгую зиму надоедал, а его серые, грязные остатки весной уже не радовали. На глиняной горе было интересно. Там росли громадные сосны, и крутые склоны, покрытые редкой травой, прекрасно подходили для беготни вверх и вниз. На дальнем, особенно крутом склоне местные когда-то пытались добывать глину, потом эту затею забросили, а на горе осталась могучая рытвина, как напоминание об этом прожекте, и гора с тех пор стала называться Глиняной.

Он на самом верху поскользнулся и кубарем скатился в самый центр рытвины, спиной прямо на мокрую глиняную жижу. В первые мгновения он понял, что вляпался в новеньком, демисезонном пальто в нечто липкое и грязное, лежал и даже боялся пошевелиться, чтобы не испачкаться ещё больше. Затем осознание непоправимой беды подкралось к нему, и он закрыл глаза от страха: как теперь появиться в таком безобразном виде перед матерью?

Солнце спряталось, набежала весенняя тучка, посыпался мелкий снег, снежная крупа падала ему на лицо.

Мяк пролежал уже минут пять. Спина основательно замёрзла — пора было что-то предпринять, и он с великой осторожностью решил встать.

«Сейчас я не боюсь, как там, на Глиняной горе», — подумал Мяк, положил бутыль рядом с собой на мокрый снег и, повернувшись на живот, встал на колени, а затем и во весь рост. До входа в жилище Нуды оставалось пару шагов.

— Вот ещё один! — просипел небритый, завидев, как Мяк пробирается вдоль тёплой трубы.

Небритый сидел в старом, повидавшем много чего на своём веку кресле у стены и смотрел на фонарь, освещавший часть подвала и почти всю утварь, которой Нуда обустроил своё место суще ствования.

— Ты Мяк, подлец, опять без фанфарика, лысый глаз! — прохрипел небритый. — Да к тому же ещё и полный зюзя, лысый глаз! Смотреть на тебя тошно!

Мяк, прихрамывая, подошёл к низкому столу и, вытащив бутыль из-за пазухи, выставил фанфарик на всеобщее обозрение.

Нуда, сидевший на голом матрасе, восторженно произнёс:

— Фанфарик! Вот это фанфарик! Ну, Мяк, это ты молодец, и никакой не подлец ты, Мяк!

— Он хороший — Мякушка. Он лучше нас всех, — добавила Воня. — Не то что Злыка — приполз и лежит. Вот кто у нас зюзя!

— Злыка не зюзя, он дурак. Вздумал в маркете ошиваться — вот и дали ему там, — возразил небритый. — Не шурши там, где другие. Теперь лежи. — Небритый встал и отошёл в угол, наклонился над распростёртым на полу телом, что-то прохрипел там и вернулся обратно.

— Уже и не хрипит, лысый глаз, — продолжил небритый. — Не хрипит — так нам больше достанется.

Нуда подошёл к столу и осторожно потрогал бутыль. Его морщинистое лицо как будто разгладилось, и он произнёс:

— Большой фанфарик — и Злыке хватит, если захочет. — Нуда ещё раз с удовольствием дотронулся до бутыли и засуетился. — Сейчас сообразим посудину и закусочку. А ты, Мяк, отдохни, посохни. Мокрый весь.

Мяк придвинул обшарпанный стул поближе к трубе и притулился в сторонке, приложил холодные ладони к тёплому месту и закрыл глаза. Ему вспомнился весь его путь сюда: сильный мокрый снег, падение и прозябание в мокроте. Вспомнилась ему опять Глиняная гора и то, как он выбрался из большой ямы и как брёл домой, весь обляпанный жидкой глиной, и было ему противно и страшно, но эти чувства по мере приближения к дому, как ни странно, постепенно уходили. Он этот страх пережил там, в глиняной рытвине. Теперь ему было жалко себя, новое пальто и мать, которая сначала испугается, потом рассердится на него, а может быть, просто сразу пожалеет.

— Мяк, подлец. На, выпей. Не спи, лысый глаз! — услышал он и открыл глаза.

— Он не подлец, — возразила Воня. — Мякушка, выпей — сразу согреешься.

Мяк оторвал ладони от трубы и повернулся к столу. Там сиротливо возвышалась бутыль, куски хлеба и шматок варёной колбасы обрамляли фанфарик. Рука небритого держала наполовину наполненный стакан.

— Выпей, — протягивая стакан Мяку, повторил небритый.

Мяк, глядя на закуску, проглотил слюну, вспомнил, что он с утра ничего не ел, залпом осушил стакан и закусил приятную жидкость куском хлеба.