— Закусывай, закусывай, — затараторил Нуда. — Вот и колбаску бери. Это хоть и просрочка, но вкусная.

Мяк пожевал просрочку и снова прислонился к трубе. Напиток начал своё благостное действие — приятное тепло возникло где-то в середине живота, медленно распространилось вверх и вниз, подогрело грудь и спину и слегка расслабило мозговую деятельность. Мяк закрыл глаза и вспомнил, как его встретила мать после глиняной горы.

— Глиняная гора, — с улыбкой прошептал Мяк, задремал и свалился в глубокий сон, какой бывает после трудной работы, когда труды радуют и на горизонте ещё не маячат новые заботы и обязательства.

Мяк, прижавшись к трубе, крепко спал и не слышал, как опустошался фанфарик, как небритый молча уничтожал его содержимое, как Воня, выпив свою порцию, ласково поглядывала на Мяка, а Нуда суетился за столом, заполняя очередной стакан содержимым из большой бутыли.

— Мяк, Мяк, да проснись ты! — услышал Мяк и почувствовал, что чья-то рука нетерпеливо трясёт его за плечо. — Злыка совсем мёртвый, — повторил голос.

Мяк открыл глаза. Небритый, уронив голову на руки, спал сидя за столом. От него исходило тихое похрапывание, иногда прерываемое тяжкими вздохами. Мяк поднял голову — перед ним с испуганным лицом стоял Мусьё.

— А где остальные? — прокашлявшись, спросил Мяк.

— Да все здесь, только вот Злыка совсем… — Мусьё указал рукой в дальний тёмный угол.

— Почему мёртвый? — спросил Мяк, рассматривая Мусьё. Тот хоть и считался свободным, но небрежность в одежде себе не позволял. Сегодня он облачился в синие, слегка потрёпанные брюки и красную куртку. «Наверное, модную», — подумал Мяк и нехотя поднялся со стула.

— Не дышит он и не шевелится, — ответил Мусьё.

Мяк огляделся вокруг. Внизу за столом на матрасе возлежала Воня, тихо посапывая, — наверное, досматривала очередной сон. За ней, лицом к стене, скрючившись спал Нуда.

«Сонное царство с неживым Злыкой», — подумал Мяк и направился в тёмный угол.

Там, прямо на бетонном полу, лежало тело. Лицо Злыки, побитое до синяков, слабо узнавалось, Злыкины руки лежали на груди, словно у покойника в гробу. Мяк тронул его за плечо, пощупал пульс на шее.

«Похоже, Мусьё прав», — подумал Мяк и, опустившись на колени, приложил ухо к груди лежащего.

— Да, совсем умер, — произнёс Мяк вставая с колен. — Надо хоронить.

— Как это? Как это? — зашептал Мусьё. — Кто его будет хоронить?

— Мы, — ответил Мяк и подошёл к столу. Пожевал кусок хлеба, оставленный у пустого стакана, наклонился к Нуде и постучал его по спине. Нуда всхрапнул, но на стук никак не отреагировал. Мяк повторно похлопал Нуду по спине и прошептал:

— Вставай, Злыка умер.

Нуда заёрзал ногами, отмахнулся рукой и пробормотал что-то несвязное.

— Он не встанет, — заметил Мусьё. — Нуда, когда после фанфарика, ничего не слышит и ничего не понимает.

Мяк выпрямился, покачал головой из стороны в сторону, посмотрел на крепко спящего небритого и произнёс:

— Будем хоронить мы.

— Нет-нет. Я не знаю, я не могу. Пусть они сами, — затараторил Мусьё и сделал вид, что собирается уходить.

— Будем хоронить мы, — тихо, но с железными нотками в голосе повторил Мяк.

Мусьё обернулся и, стараясь не смотреть в угол, где лежало мёртвое тело, ответил:

— Ты, Мяк, знаешь, как это делать, а я нет.

— И ты узнаешь, — ответил Мяк и добавил: — Возьми его за ноги, а я спереди.

Мусьё на несколько секунд замер в позе уставшего часового и, поняв, что от похорон ему не отвертеться, прошептал:

— Хорошо, я за ноги.

Они с трудом вытащили тело наружу. Передохнули у выхода, и процессия двинулась в сторону местной мусорки. Снег кончился, появился слабый промозглый ветер, и, кажется, похолодало. До мусорки они добрались минут за тридцать. Уже начало светать, когда носильщики положили тело Злыки на снежную корку у бетонного забора.

— Что, будем здесь хоронить? — удивился Мусьё.

— А что, есть другие предложения? — спросил Мяк.

Мусьё молчал и, зябко поёживаясь, оглядывался вокруг.

— Но здесь же мусорка. Вот там, — и он кивнул в сторону забора.

— Да, мусорка, то есть помойка, — подтвердил Мяк и, заглянув за забор, произнёс: — Мусорка для Злыки самое место. Вот изменил ей, к маркету пошёл — вот и умер.

— Да, его место, — согласился Мусьё.

Мёртвый Злыка лежал на снегу, и Мяк подумал:

«Вот был свободный, а стал ещё свободнее, и ничего ему теперь не надо, и, наверное, всё равно ему, где его похоронят».

Они стояли у мёртвого тела, стараясь не смотреть на разбитое лицо Злыки, и тихо думали каждый о чём-то, отгоняя мрачные мысли о смерти и о судьбе Злыки.