Им навстречу попадались странные личности, по виду которых сложно было определить, кто они: то ли местные рабочие, то ли просто грузчики, то ли такие же свободные индивиды, как Мяк. Встречные, завидев дежурного, старались уступить ему дорогу и незаметно проскочить мимо.

Минут через двадцать дежурный остановился у железной двери и трижды стукнул о неё сапогом. Из-за двери пробасили:

— Кто надо?

— Открывай, свои! — гаркнул дежурный и ещё раз ударил в дверь.

Железное полотно гулко ухнуло, и на сумрачном фоне склада, заставленного до самого потолка ящиками, образовалась тёмная личность с чёрными как смоль волосами.

— Ты уже был, — вместо приветствия пробасила личность.

— Был, да не сплыл, — недовольно произнёс дежурный и безапелляционно добавил: — Давай бутылёк, да получше и побольше.

Личность покорно кивнула и скрылась за ящиками. Мяк с интересом наблюдал за происходящим и подумал:

«Что же мне принесут: белое или красное? Небритый белое не очень, а мне? Мне всё равно».

Тёмная личность довольно быстро возвратилась с большой бутылкой.

— Пять звезда, — произнесла личность и протянула бутыль дежурному.

— Не мне, — глухо отреагировал дежурный. — Вот ему. — И указал на Мяка.

Личность подала бутыль Мяку и произнесла:

— Бери, дорогой. Хороший бутылька.

— Хороший, хороший, — подтвердил дежурный и, отвернувшись, зашагал прочь.

Железная дверь со скрежетом затворилась, там изнутри что-то бухнуло, словно кто-то ударил по ней чем-то нетвёрдым, и Мяк остался один с фанфариком большой величины. Снова пошёл густой мокрый снег. Небо серьёзно потемнело, низкие облака зависли над складами и вокзалом. Мяк подумал, что пора возвращаться к своим, спрятал бутыль под куртку и не торопясь зашагал по шпалам в сторону от вокзала.

Вскоре он спустился с насыпи к старой дороге, которая вела в те удивительные городские места, где существовала либертория.

Мяк шёл к своим, осторожно ступал по снежной слякоти, стараясь не оступиться, понимая, что должен в целости и сохранности доставить фанфарик. Быстро темнело, как это обычно бывает в это время года. Густой снег закрыл всю видимость так, что даже ближайшие предметы проглядывали сквозь снежную завесу только тогда, когда перед глазами Мяка оказывались метрах в двух-трёх.

Мяк эту дорогу знал хорошо — ему не раз приходилось добираться к Нуде от вокзала именно здесь, но сегодня с погодой творилось нечто необычное. Он уже пару раз натыкался на вроде бы знакомые столбы, уже пару раз ноги скользили, а один раз он еле удержался на ногах. Мяк неожиданно для себя крепко выругался и остановился, поправил бутыль под курткой, огляделся по сторонам. Окружающая картина его не радовала. Белое марево закрыло всё вокруг, стало темно, а по сути, он прошёл только половину пути.

«Не ночевать же здесь», — подумал Мяк и пожалел, что решил идти этой дорогой.

— Мог бы пойти через площадь, — тихо сказал он сам себе и удивился тому, как глухо прозвучали его слова. — Ну и времечко для свободной жизни! Надо же при таком хорошем фанфарике застрять здесь, в темноте!

Мелькнула мысль, что, может, стоит вернуться, но подъём по насыпи в такую погоду не обнадёживал на успех.

— Надо идти, — решил Мяк и в густом сумраке двинулся дальше. Ему вспомнилось лето — светлое лето с длинным-предлинным нескончаемым днём, — тёплая ночь со светлыми облаками, и он поёжился от окружающей сырости и наступившей кромешной темноты.

Он упёрся в мокрую кирпичную стену только тогда, когда ночь, точнее — глухой зимний вечер накрыл окрестности густой холодной темнотой, когда даже широко раскрытыми глазами было тщетно пытаться разглядеть что-либо впереди.

— Дошёл, — выдохнул Мяк и прижался спиной к стене. Ему казалось, что здесь его меньше будет засыпать снегом, но снег продолжал неумолимо падать, накрывая всё, что попадалось ему внизу.

Мяк осторожно повернулся влево и, ощупывая шершавую стену, двинулся к нудинскому лазу. В полной темноте пришлось идти медленно, одной рукой придерживая бутыль под курткой, другой касаться мокрых кирпичей. Обогнув развалины трансформаторной будки, он вышел к небольшой площади. Дальние фонари слабо подсвечивали стоящее впереди нежилое строение; там, где-то в темноте, находился вход, ведущий в подвал, где Нуда существовал уже более года.

Мяк на несколько секунд остановился, отдышался и не спеша, щупая ногами дорогу, двинулся в сторону лаза. У самой стены, куда слабенький свет от фонарей не достигал, он наткнулся на что-то твёрдое, споткнулся, стараясь сохранить равновесие, взмахнул свободной рукой и, крепко прижав бутыль к груди, рухнул лицом вперёд в мокрую снежную жижу. Несколько секунд он лежал затаившись, пытаясь понять, цел ли фанфарик. Чувства ничего ему не подсказывали, и только резкая боль в руке и коленке возвратили его к действительности. Здоровой рукой он ощупал бутыль — фанфарик был цел.