— А меня — нет, — ответил пришелец, прилаживая под мышки костыли. — Меня уже не ждут.

— Когда-нибудь будут, — произнёс Мяк, и они двинулись дальше.

Небритый неподвижно сидел у костра. Языки пламени жадно пожирали деревянные обрезки от ящиков. Ветра почти не было, и пламя играло в темноте, огонь колыхался ровными струями и устремлялся вверх, обрываясь острыми кончиками чуть ниже головы небритого. Костёр ровно гудел, пока свежие дрова чернели под действием огня.

Сегодня ночью потеплело. С вечера мелкая снежная крупа подзасыпала старый снег. К ночи серые тучи нависли над городом, но снег прекратился. Небритое лицо сидящего было спокойно и равнодушно — даже когда он открывал глаза, оно ничего не выражало.

— Мяк, а ведь ты подлец, Мяк! — просипел небритый и открыл глаза. — Ты опять без фанфарика.

— Мы принесли, — ответил ему голос из темноты.

— Да ну? — отреагировал небритый. — Ты, Мяк, всё равно подлец.

— Да, — согласился голос.

Пламя разделалось с последним куском доски и стало затихать. Небритый пошевелился, дотянулся до очередной деревяшки и аккуратно положил её на жаркие угли.

— Мы принесли фанфарик, — повторил голос из темноты.

Небритый промолчал, снова закрыл глаза и замер у костра. Пламя обхватило кусок доски со всех сторон. Ярко-красные языки оторвались от чернеющей деревяшки и взвились с искрами вверх в темноту.

— У тебя хороший огонь, — произнёс голос. — Я знаю, что ты ответишь, но сегодня тихо, и поэтому сегодня хороший огонь.

— Огонь всегда хорош, — ответил небритый и повернулся в сторону говорившего. — Что стоите? Грейтесь, — просипел он и снова погрузился то ли в сон, то ли в свои никому не известные думы.

Мяк с Профессором вышли из темноты и, не найдя ничего подходящего для того, чтобы присесть у огня, прислонились к стене.

— Огонь бывает разный, — тихо произнёс Мяк.

Небритый молча подбросил в огонь пару свежих обрезков досок и проворчал:

— Ты, Мяк, про огонь ничего не понимаешь, поэтому так и говоришь. Вот видишь, как пламя живёт, если есть чем жить. Как и у нас: есть фанфарик — живём, нет фанфарика… — Небритый тяжко вздохнул и продолжил: — Ну, в общем, вы знаете.

— Догадываемся, — ответил Мяк.

— Догорит — к Воне пойдём, — прохрипел небритый.

— Я не пойду, — заикнулся Профессор.

Огонь ярким пламенем устремился вверх, разогретые жаркими углями дрова потрескивали, шипели и в конечном счёте сдавались огню. Огонь действительно жил, двигался, играл языками пламени, поглощал новую порцию дров и умирал, когда красные угли таяли, превращаясь в горячую золу.

— А ты, Профессор, бунтовщик, — прохрипел небритый. — Прибарахлился и бунтуешь — это нехорошо. Компанию не уважаешь.

— Уважаю, — заикаясь, ответил пришелец.

— Он уважает! — с сомнением прохрипел небритый и добавил: — Уважает, а к Воньке не идёт. Как это понимать?

От свежих дров костёр разгорелся довольно сильно. Пламя гудело, вырывалось из-под чернеющих обрезков и обрывалось рваными сполохами на уровне глаз небритого.

— Гудит, — просипел небритый.

— Хороший огонь, — согласился Мяк. — Хорошие дрова, и огонь хороший.

Небритый промолчал, ладонью заслонил от яркого пламени глаза и пошевелил длинной палкой горящие обрезки. Из костра посыпались искры; некоторые из них, подхваченные горячим потоком, взлетали высоко вверх и гасли там, в темноте.

— Профессору она не понравилась, — произнёс Мяк.

— Не понравилась? — спросил небритый.

Мяк ответил за пришельца:

— Да, не понравилась.

— Ну-ну, — проворчал небритый. — Ему не понравилась Вонька! А мне она понравилась? — и небритый сам себе ответил: — Не понравилась. Однако я хожу, и ты, Профессор, будешь ходить. Свыкнешься.

Пламя превратило деревяшки в красные угли. Свет от огня потускнел, а жар прибавился. Небритый привстал и отодвинулся от костра.

— Не надо помнить плохое, надо помнить хорошее — тогда будет чем жить, — произнёс он и спросил: — Ты, Профессор, должен помнить хорошее — ты же хочешь вернуться. Хочешь?

Пришелец, прижавшись к стене, открыл рот и с трудом выдавил из себя:

— Да.

Небритый встал, снова поправил костёр. Красные угли таяли. Синие, короткие сполохи пламени ещё некоторое время вились над ними, постепенно исчезая. Костёр умирал. Оставалось только тусклое сияние красных угольков на чёрном фоне. Ночная темнота брала своё.

— Пошли, — прохрипел небритый и, медленно ступая по тропочке вдоль стены, двинулся прочь от кострища.

— И этого привели! — Воня, оглядев гостей, недовольно ретировалась в глубину комнатушки.

— Не ворчи, хозяйка, принимай гостей, лысый глаз! С фанфариком, лысый глаз!

— Много вас, а фанфарик, небось, один, — заключила хозяйка и поправила свечу на комоде.

— А постояльца ты не жури. — Небритый подошёл к комоду и, потеребив остатки волос на голове, дополнил свою мысль словами: — Не журися, Вонька, не журися, а посуду нам подай скорей.