— Ты забыл Справедливость и ешь людскую плоть, мерзкий четырехногий колдун. Какой из тебя, к хади блудливому, каменщик? — без эмоций в голосе спросил Звездочет. — А уж оператор и вовсе, как из червя жонглер.

Моды трудятся на благо Справедливости не у меня одного.

"Суть каменщика мой шаблон. Суть есть суть. И чем мне здесь питаться, личинка-праведник? Плоть есть плоть, энергия остается энергией. В пустошах зимой нет для меня другой еды".

— А как же Справедливость? — вяло поинтересовался.

"Справедливость сдохла, прежняя версия сгорела, обнулилась вместе с вами, Королем и Матерью. Меня кустарно модернизировали в это, я же локально правлю концепт справедливости под себя, чего и тебе советую".

Во мне пустота.

— Много на себя берешь, хат, — прошипел, пытаясь изобразить злобу.

В первый раз его лицо изменилось, выразило эмоцию, страшно исказилось, он сплюнул:

"Ну так накажи меня эмбрион воина. Жалкий и слабый. Грязный как мое дерьмо. Смотреть тошно, перемазанная гниль. Отринутый. Слабак. Раб".

Каждое слово подобно удару топора, но они не способны задеть пустоту:

— Ну тогда не смотри. Отвернись если легче будет, — я внезапно для самого себя засмеялся.

"Последнее слово должно остаться за благородным дхалом-защитником, да? Даже если он жалкий, расколотый судьбой и хатом неудачник".

— Да, — вполне искренне улыбнулся.

Он покачал головой.

"Перья сейчас взорвутся, побереги ресурс, твой холод — беспечная трата. Я могу понять желание в нем спрятаться, спрятать боль поражения и слабости, когда-то и моя благость выполняла функцию. Но не теперь".

Весь конструкт фраз обволакивало вязкое чувство жалости. И непонятно по отношению к чему: к нам, к себе или к своим поломанным модам?

Сплюнул кровь.

— Что же с тобой сделали, хат?

"Меня сделали способным приносить пользу в мире, который следствие ваших ошибок”.

Его слова — уколы злобы.

Неуверенно:

— Мы были в крио-сне. Вроде как непричастны, — последнюю часть сказал с сомнением.

Совершенно точно знал, это ложь. Чтобы не случилось, мы соучастники. А я просто ищу оправдания. Разум понимал, субличности обжигало виной.

Он продолжал давить:

"Когда ваше любопытство и жажда трофеев рушили мир, я строил дома и был собой, а теперь все вот так. И где же твоя Справедливость сторожевого оролуга? Я скот что ты должен был сторожить, погляди что со мной сделала угроза хищников".

— Ну извини нас, — голос Звездочета полон иронии.

"Не принимается. Быть каменщиком было все что я хотел. Теперь дома никому не нужны".

— А я хотел сражаться.

Он кивнул.

"Иди и сражайся. Этого развлечения здесь полно. Везде и всюду только и остается что сражаться. Как странник и сказал. Пока вы здесь, в пустошах, я буду смотреть".

Засмеялся.

— Следующего такого "взгляда" мы можем и не пережить.

— Да. Можно пожалуйста не смотреть, — прогудел Звездочёт. — Мои целые кости смущаются.

"Не прибедняйтесь. Функции биомодерната никто не обнулял — они все склеят", — вес слов изменился.

"А может без хтонов и не склеят. Но это ваши заботы. Тогда буду смотреть как вы подыхаете".

— Тоже развлечение, — протянул Звездочёт. — Всяк веселее чем черепа падали обгрызать.

Он оскалился.

“ П усть так, наглец. Дальше сами. Лезть не буду. Д аже дети ульев были жестче и сильнее. Странник ошибся”.

— Это всем известно. Раньше было лучше, старик-каменщик, — бросил ему в ответ.

Брякнув железом лап о камни Амтан подошел ближе, поднес ко мне голову.

Почувствовал невыносимую смесь запахов: плесени, пряности, пережжённых хтонов и удушающую вонь сырого мяса.

Амтан смотрел и молчал, а я обратился в пустоту чувств; был спасаем модами и без лишних мыслей глядел в ответ. Ничего не говорил, да и глаза отвести не смел. Одна лишь Мать знала, что у него там в мутировавшем шаблоне гуляло: какие мысли и желания волновали измененного хата.