Позади нее — стена трофеев: на полках угрожающие рога, громоздкие черепа, деформированные природой, и костяки неведомых тварей. По бокам бочонки с бронзовыми кранами, а с края полки гребенкой свисали засушенные бардовые полосы мяса с белесыми и серыми пятнами приправ. Людей на весь большой зал семеро: управляющий и шестеро промысловиков, те занимали крайний левый столик.

Все взгляды устремились на нас.

Яла сняла маску. Я бы охарактеризовал ее так: щекастая, улыбчивая, с сильно суженным подбородком.

От мусорщиков ей остался синяк под глазом и ссадина на скуле.

Жить можно.

Управляющий встречал нас, сложив руки на груди. У него невзрачное лицо, подчеркнутое аккуратной бородой, чёрной как уголь. Под правым глазом шрам, оставшийся от рваной раны. Судя по всему, из-за него он чуть щурился.

— Ты говоришь на торговом? — спросил его с ходу.

— А батар на батарьем мычит? — меланхоличным тоном ответил он.

— Я без понятия. А мычит?

Он хмыкнул:

— Мычит. Чего хотел то?

— Нужна комната с двумя кроватями на сутки. Возможность помыться. Еда, слабый алкоголь, одну порцию пищи в комнату, одну за стол.

— Все есть.

— Сколько?

— Двадцать.

— Пустышек?

Бармен посмеялся:

— Если хочешь можешь и дхарм дать. Я не против, а так да — пустышек.

Протянул Яле кошель. Она выцепила две монеты и аккуратно положила деньги на стойку.

Управляющий отстегнул ключ от кольца на поясе и протянул ей.

Я сказал рабыне:

— Иди, отдыхай.

— Я… — она кинула взгляд на промысловиков.

— Иди, — спорить с ней не собирался.

Яла, загруженная вещмешком и мушкетами, похромала к лестнице на второй этаж.

Длинноствольное оружие здесь, в случае чего мне не сильно поможет.

Уселся за центральный стол, так чтобы лицом оказаться прямо перед группой. Думаю — это ускорит ход событий. Как любили говорить кханники: “Тянуть время — раздражать Всетворца”.

Промысловики все вооружены. Рядом с ними невысокий узкий стеллаж — там еще масса длиноствольного, кобуры, свисающие на ремнях, и маски.

Их лидер — мужчина, практически старик, с пышными седыми усами и бусинами модулей на переносице. Носил большую широкополую шляпу с зажимом-застежкой в виде пламени.

Обилие возрастных морщин у рта, на щеках и под глазами соединялись с мелкими шрамами и все это выглядело как месиво глубоких ран. Создавалось жуткое впечатление.

Носил он кирасу, отливающую рубиновым цветом. На плечах — кольчужная защита.

Я кивнул ему.

В приветствии он поднял правую руку. В локтевой сустав был вмонтирован темно-синий протез.

Выбор сделан. Как бы не закончился сегодняшний вечер — все мы приняли решение.

Лица большинства, напряженные и серьезные, излишнего оптимизма не вызывали.

Похоже заведение сугубо для своих: гостей не ждали. По их меркам, я считаться своим явно не мог. Да и как гость так себе. А еще кхун. И дхал. И обнуленный. И фактически безоружный.

Свежее мясо в городе.

Блестяще.

Куда уж деваться.

Во всем этом долбанном Изоте похоже не найдется заведения, где у костевиков ко мне не будет претензий. И тут меня осенило — кочевники же упоминали место, где они собирались: “Оседлый фуркат”.

Сжал зубы.

Мысль явно запоздала. Выдохнул, заработали моды, и я смог усмехнуться своим размышлениям.

Как же закостенел шаблон.

Все еще двигаюсь напролом, точно бешенный зверь. Такое рождает лишь эхо презрения.

Будь умнее, Танцор.

Управляющий поставил на стол кружку и чашку. В кружке — что-то розовое. В чашке — бурая каша.

Я ел, развлекая себя наблюдением за соседями.

Напиток освежал, был сладким, отдавал ягодами.

Ножки грибов в каше хрустели, скрипели на зубах, но больше ничего. Вкуса считай и нет. Так лёгкий грибной налёт. Блюдо не отвратительное — есть можно, хоть и удовольствия мало. В Пустошах мы с Звездочётом за такое убили бы. Сейчас, старался жевать, не задумываясь.