Шрифт:
– Мирослав?
– Да, Матрофина, это я!
Признаться, так быстро даже я не всегда могу сорваться с места. Я только глазами моргнул, а моя самая памятная одноклассница уже висела на моей шее. Чтобы не упасть, пришлось её обхватить руками - вымахала девица почти с меня ростом, только Мариуце уступает.
– Мироша! Я знала, что ты живой! Я знала! А меня слушать никто не желает…
– Ну-ну, Матрёна, задушишь или свалимся оба.
– Матрёна?
– слышу в голосе возмущение.
Отстранилась, упёрла руки в бока.
– Это так ты меня называешь после всё что было?
– Понял, Матрёша, был не прав!
Спорить с ней никогда не мог, и сейчас лучше было сдаться. Подумаешь, назову девушку ласково, не под венец же потом идти.
– Ты… Почему… ааа, - видно что хотела спросить меня обо всём сразу, а потому не находила слов, - надо к папе идти, показать тебя!
– Зачем?
– Как зачем? Что ты живой! И рассказать ты должен, что с тобой произошло, - Матрёна снова оглядела меня, - Матерь Богов! Ты же теперь барин!
Что-то часто при мне поминают Мать Богов, это даже какой-то отклик у меня находит. Но сейчас меня больше беспокоило волнение на лице моей первой любви. Удивительно, так тепло встретиться спустя время, мне ведь казалось, что я не очень нравлюсь Матрёше, она, правда, довольно весело со мной общалась, но под конец стала очень колкой, постоянно пыталась меня поддеть. А сейчас, кажется, будто лучший друг неожиданно вернулся, или суженый…
– Так ты барин теперь?
– Барон.
– Барон… не наш что ли?
– Роматии.
– Это где? На западе? Как там оказался? Хотя стой, не говори, всё расскажешь у нас в гостях. Пойдём прямо сейчас!
– Я с дороги только! Как ты себе представляешь, я пойду в гости к твоей семье грязный?
– И вонючий, между прочим! Ты хоть и барон, а запах от тебя, как от кобылы твоей рыжей.
– Так не надо было бросаться на меня такого.
– Не удержалась, - девушка улыбнулась, улыбалась она как и прежде невероятно мило, но коленки, как раньше, у меня от этого дрожать не начали, - значит тебе нужно привести себя в порядок и тогда ты уже придёшь к нам в гости?
Надо было видеть лицо старшего сына нынешнего кожевника. Только что Матрёша буквально растоптала его чувства и достоинство просто тем, что вычеркнула его из внимания. Старик Никита тоже был не в восторге от поведения девушки, но понимал, что сложилось так не на пустом месте. Очевидно, его старший сын имел виды на дочь кузнеца, а та общалась с парнем. Сейчас это явно вышло из интересов давней подруги.
– Честно, думал не беспокоить, про мать и сестру я узнал, но раз уж само так сложилось.
– Ты бы не зашёл ко мне?
У меня немалый опыт в общении с женщинами, но хорошо понимать от этого я их не стал. По выражению лица Матрёны можно было легко понять, что она расстроена. А через Силу я мог почувствовать сильную грусть и обиду. Да, с первой своей одарённой девушкой у нас всё ещё была связь, которую я чувствовал. Думаю, Матрофина тоже что-то ощущала, но на меньшем уровне, чем я - очевидно, сказывался опыт.
– Уверен, что в итоге не удержался бы, и забежал перед отъездом, - попытался смягчить я неприятное чувство.
– Стукнуть бы тебя, только боюсь кричать будешь, что барина бьют! А меня потом тебе в холопки отдадут за это.
– А разве у нас неволят теперь?
– искренне удивился.
– Только в долговые если, пока ничего нового. Но вот чужих холопами у нас держат теперь, но мало.
– Дела, - нахмурился, не любил я рабство, очевидно.
– Дай слово, что вечером будешь у моего дома!
– Даю!
Кажется, сменила гнев на милость.
– Тогда я побежала скажу, что большого человека ждём в гости!
– Не упади в грязь, пока будешь бежать подол задравши!
– А ты туда не смотри, - прокричала уже спиной ко мне и тут же приподняла низ платья выше колен.
Всегда такая была, потому и нравилась мне. У Агнес такой же характер, только более взрывной. Эх, не спокойно мне при мыслях о невесте. Как там моя красавица и умница?
***
– Нашёлся значит, пропащий.
Отец Матрёны за этот год не изменился совсем, не знаю насколько изменилась его жена, очень миловидная полноватая женщина возрастом старше моей матери, а младшие братья одноклассницы, конечно, подросли. Одному было года четыре, и был он жуткий непоседа, нежелающий стоять в общем строю семьи, которая меня приветствовала, второму лет шесть-семь, вот ему уже было интересно меня разглядывать.