Ист печально усмехается.

— После смерти мамы отец стал одержим чистотой. До этого он ни разу пылесос в руках не держал, а тут вдруг весь дом засиял. Нас с братом это дико бесило. — Помолчав, Ист добавляет: — Мы все горюем по-разному. Здесь нет понятия «правильно» или «неправильно». — Кивнув подбородком в сторону киоска, он предлагает: — «Слёрпи» [17] не хочешь? Я угощаю.

Полчаса спустя они сидят перед корпусом старшей школы. Губы у обоих перемазаны: красным — у Лео, синим — у Иста; оба залезли на массивную бетонную плиту-вывеску с выбитой на ней надписью «Старшая школа Лос-Энсинос» [18] , хотя во всем кампусе нет ни одного дуба.

Денвер, умаявшийся на прогулке, спит в траве рядом с вывеской и тихонько похрапывает.

— Ну а ты как? — спрашивает Лео, пытаясь выскрести остатки льда с помощью закругленной ложки на конце трубочки. Она давно хотела задать этот вопрос, мешавший ей во рту, словно камушек.

Ист лишь пожимает плечами и слегка встряхивает в стакане лед.

— Честно? Не знаю.

— Вот я и тоже.

— Вроде бы только что все было нормально, а потом вдруг я ловлю себя на том, что набираю ей сообщение или вижу фото в телефоне, и тогда…

— И тогда все как будто происходит заново? — заканчивает фразу Лео.

Ист пристально на нее смотрит. Даже в сумерках Лео видит, почему Нина по уши в него влюбилась. Невозможно не заговорить с парнем, у которого такой добрый взгляд.

— Именно, — вполголоса произносит Ист. — У тебя так же?

Лео качает головой:

— Я вообще ничего не помню.

На несколько секунд между ними повисает тишина, потом Ист ставит стаканчик рядом с собой на плиту.

— Как это?

— Я помню вечеринку — эта часть запомнилась мне хорошо; помню, как мы с Ниной сидели во дворе у бассейна. — Лео на миг запинается, как будто бы вновь ощутила тепло Нининой ладони; Ист терпеливо ждет, пока она соберется с мыслями. — Помню, как мы ехали и пели, и все. Авария просто стерлась из памяти.

Тихо, почти трепетно Ист спрашивает:

— А что первое помнишь — после?

— Гравий, — признается Лео. — Асфальт. Помню, как я пришла в себя. Помню какого-то человека. У него вот тут был бейдж, — Лео показывает на нагрудный карман своей рубашки. — Так я поняла, что что-то произошло. Что стряслась беда. — Ист не отрывает от нее огромных голубых глаз. — Знаю, звучит странно. Мама говорила, доктор в больнице назвал это… диссоциативной амнезией? Я ведь не ударялась головой, не получала сотрясения мозга, я просто… ничего не помню. Но доктор сказал, я не виновата, и…

— Нет-нет, конечно, не виновата. Прости. — Ист откашливается, качает головой. — Прости, я лишь пытаюсь это осмыслить. Ты абсолютно не виновата, — мягче повторяет он.

— А ты помнишь?

Подбородок Иста каменеет. Он молча кивает.

— Что ты помнишь? Все?

— Нет, — неохотно произносит Ист, потом снова прокашливается. — Лео, я не готов об этом говорить. — Он старательно смотрит в сторону, и Лео кажется, что сундук с сокровищами, который должен был открыться, захлопнулся у нее на глазах, и она подавляет желание расспросить Иста о последних минутах жизни своей сестры.

— Если ты когда-нибудь… — она наклоняется и гладит нежное ухо Денвера, — если ты когда-нибудь захочешь мне рассказать, то я… я должна это знать. — Лео старается не давить, не спугнуть Иста своим внезапным отчаянием. Улыбка еще не сошла с лица Иста, но глаза его не улыбаются. Нина — та всегда улыбалась во весь рот, а в моменты сильных эмоций ее глаза превращались в щелочки. Лео вдруг ощущает такую нестерпимую тоску по сестре, что ей приходится отвернуться. — Я спросила о тебе, а говорю о себе, — замечает она. — Как грубо.

— Не грубо. Нормально.

Ист умолкает, и Лео лихорадочно пытается заполнить тишину, как-то ее заглушить, чтобы не было так больно.

— Не знаю, станет ли тебе от этого легче, но Нина тебя очень любила.

Стиснув зубы, Ист кивает, а потом начинает часто-часто моргать. Уже поздно, и лиловые сумерки сгустились в ночную темноту; в отблесках люминесцентных ламп, горящих в окнах школы, его лицо выглядит осунувшимся и усталым.

— В тот вечер, перед аварией, я признался ей в любви.

— И она потеряла кроссовку.

— Да! — Ист смеется, раскатисто и звонко на фоне мерного гула городского движения. — Потом нас настигли поливалки, но по крайней мере я успел ей это сказать.

Нам пришлось бежать по траве. В ушах Лео звучит Нинин голос, тихий и счастливый, — звучит до жестокого близко.

— Она тоже тебя любила. Я знаю, хоть она мне и не говорила. По ней было видно.

Ист кивает, линия его подбородка то твердеет, то расслабляется.

— Об этом я все время и думаю, понимаешь? О том, что успел сказать ей о своей любви. Что она успела это услышать. И если ей было страшно, или холодно, или… она по крайней мере знала. И, возможно, от этого ей было капельку легче. Что за ерунду я говорю…