Директор бросил тревожный взгляд на занавешенное окно.

– Позвольте вам этого не позволить. Я недавно перенес изнурительную лихорадку. Доктора велели глаза от яркого света беречь. Потому и свечи жгу средь бела дня.

Сыщик вгляделся в его бледное лицо, отметил нездоровую синеву на щеках, припухшие веки и общую болезненность. Однако никакого сострадания не почувствовал. Враждебность Мармеладова на первый взгляд объяснялась обидой, все-таки директор театра долго отказывал им в приеме, а теперь, глядите-ка, рассыпается в любезностях.

– Уж простите за неудобство.

Тигаев свои извинения обращал к писателю Островскому, подчеркивая, что это единственный человек из присутствующих, чьим мнением он дорожит.

– Что ж, потерпим, – проворчал тот. – А какую пиесу репетируете для императора?

– Так ваш шедевр! Для императора мы всегда готовим лишь самое достойное.

Островскому понравился такой ответ, он пригладил бороду и откинулся на спинку кресла. Но тут же нахмурился.

– У меня, так-то, много шедевров…

– Безусловно! Каждая ваша пьеса – на вес золота, а по тонкости сюжетов и диалогов вы можете соперничать только с самим… – директор вовремя заметил яму, в которую чуть не рухнул, и тут же исправился. – Только с самим собой!

– Да на что мне ваша патока? – вскипел Островский. – Голову не морочьте. Скажите уже, какую пиесу репетируете?

– Так какую вы прислали, такую и репетируем. «Волки и овцы».

– Ах, эту… Эта хорошая, да. А вы ведь, Родион Романович, зарезали в газете моих «Овечек», хе-хе, – писатель улыбнулся критику, хотя при этом и зубами скрипнул. – Не напомните, за что?

– Так у вас, Александр Николаевич, замах в заглавии широкий, а бьете по большей части мимо. Это волки? Скорее уж пауки и мухи. Хоть герои у вас и хищные, но насекомые.

– А что же настоящие волки? Не таковы у них, разве, повадки, как я описал?

– Ничего общего. Волкам наплевать, что о них скажут или подумают другие. Этот хищник, когда голоден, сразу горло рвет, не играет с жертвой. Не выдумывает ничего, не плетет интриги. Про таких если писать, то пьеса слишком короткая получится: догнал, прыгнул, убил. Волки безжалостные, они отнимают чужую жизнь не мучаясь сомнениями. Как бомбисты. Убили Столетова и новое покушение готовят.

– На кого? – с показным интересом спросил Тигаев.

– Следствие дознается, не сомневайтесь.

– А может они уже дознались, просто тайну раскрывать не хотят?

– Может и так, – сыщик улыбнулся и повторил чуть тише. – Может и так.

Директор театра пригорюнился, вспоминая про убийство актера, а потом просветлел лицом:

– Из столицы прислали предписание готовить ложу для императора, да не одну, а… Вы ни за что не угадаете сколько!

– Ну что, две? – лениво предположил Островский.

– Три? – с азартом спросил Митя.

Директор выдержал эффектную паузу и поднял ладонь с растопыренными пальцами.

– Пять, господа. Пять! Александр Николаевич приедет с августейшим семейством. И все три Великих Князя со своими женами. Свита займет и бельэтаж, и бенуар. Никакого сброда на галерке. Только изысканная публика. В кои-то веки Малый императорский театр станет выше Большого! – он раздулся от гордости, но тут же снова опустил плечи. – Что у меня за жизнь, господа? Строил дворец муз. Год за годом, по камушку, по кирпичику. В основании – маститые таланты, башенки из актеров подрастающих, но уже имеющих поклонников. Лелеял мечту, стремился к ней, только забрезжил успех… Но тут этот треклятый взрыв, и в один миг все рушится!

– Как думаете, мог желать смерти Столетова кто-то еще? – задумчиво проговорил сыщик, разглядывая шкап с книгами. – Мы все на бомбистов думаем… Но если это не они?

– А кто? Ревнивый муж? – Тигаев подмигнул, подчеркивая пикантность ситуации. – Но мне очевидно, что все эти графини и княгини становятся любовницами актеров как раз оттого, что собственные мужья уже не проявляют к ним интереса. Так что здесь вы вряд ли найдете повод для убийства. И потом, не станет граф бомбу подбрасывать.

– Но у графа достаточно золота, чтобы нанять убийцу и обставить все так, будто это бомбисты Столетова убили.

– А зачем? Кому мог помешать старый ловелас? Неужели…

Директор замялся, подбирая слова.

– Ох уж эти театральные паузы! – возмутился Островский. – Не тяните кота за хвост.

– Тема-то щекотливая, – оправдывался Тигаев. – Потому и не знаю, как лучше выразить, чтобы вы все поняли правильно, без осуждения. Видите ли, господа, Михаил Ардалионович жил на широкую ногу, посещал самые дорогие рестораны. И хотя в театре ему платили солидные деньги, пропивал он куда больше. Вечно в долгах. Знали бы вы, сколько раз мне приходилось выкупать просроченные векселя, чтобы артиста не потащили в суд. В конце концов, мне это надоело. «Тут вам не ссудная касса!» – заявил я. Думал, Столетов найдет в себе силы исправиться. Но стало хуже. Он и раньше тянул деньги из своих любовниц, а тут увеличил запросы непомерно. Сластолюбивые старухи отказать не могли, тратили на хлыща капиталы своих мужей. Возможно, один из них и убил. Не из ревности, а чтобы прихлопнуть пиявку.