Шрифт:
– Да она упираться не станет, расскажет все, что мы захотим узнать. Правда ведь, милая? – унтер-офицер подошел к Клавдии вплотную, грубо нащупал под платьем ее соски, больно стиснул, да еще и выкрутил вверх. – С нами лишь мертвецы не говорят.
«Мертвецы. Мы все – мертвецы», – мысленно повторяла девушка, обещая себе, что вытерпит пытку и не закричит.
Но она закричала.
В глазах потемнело от боли, а слезы предательски потекли по щекам.
– Клава! Клавочка! – бился Огонек в руках жандармов. – Пустите меня! Пустите ее! Я убью вас, слышите? Убью всех!
Ему удалось повалить своих мучителей на пол. Одного Степка боднул лбом в ухо. Другому, который оказался снизу, вцепился зубами в щеку. Тот перестал удерживать руку юноши и взвыл от дикой боли. Унтер-офицер бросился на помощь, оставив Клавдию под присмотром Кашкина. Следователь тоже вскочил с табуретки и примеривался, как лучше ухватить бомбиста и вытащить из кучи малы.
Клавдия ничего не видела. Набегающие слезы размывали мир, как акварельный рисунок.
«Слабое место».
Так назвал ее истязатель. К сожалению, это правда. Для бойца революции у нее слишком нежная кожа. Не теперь, так через час, через два или три, она сдастся под пытками. И выдаст всех. Даже того, единственного, которого любит без меры. Если только…
Глаза моментально высохли. Полицейский держал ее за локти, потому и не заметил, как Клавдия нащупала в складках юбки потайной карман, потихоньку, затаив дыхание, вытащила гильзу с ядом. Сковырнула ногтем засохший хлебный мякиш и, вырвавшись на мгновение из потных рук врага, сыпанула порошок под язык.
Горечи не почувствовала. Ей вспомнился вкус фисташкового крема, который брызнул в рот, стоило прикусить пирожное. Неаполитанское, верно? Или нет? Другое. Но это уже не важно.
Все не важно…
Мысли закружились в ее голове радужной каруселью, и Клавдия замертво рухнула в объятия городового.
– Да как же, – оторопел Кашкин. – Илья Петрович! Тут вот…
– Чего застыл, мямля? Разожми ей зубы! Не дай проглотить яд! – ярился Порох, но увидев, как обмякли плечи и подкосились ноги девицы, махнул рукой. – Эх, растяпа, проворонил!
Он долго размышлял о чем-то, глядя в окно на розовеющее небо. Выкурил три папиросы. Потом повернулся к унтер-офицеру.
– Я заберу вторые сани и повезу в участок нашего юного героя, – сказал полковник бесцветно-равнодушным голосом. – Заберу с собой оставшихся жандармов. А вы с Кашкиным обыщите все.
– Что прикажете искать?
– Любую зацепку, которая подскажет, где скрывается Бойчук. А потом грузите все улики в третьи сани, и стрелой в участок. А этого, – он кивнул на Огонька, связанного по рукам и ногам, – посадить в камеру и не давать спать. Пока не сломается.
– Да уж, это пытка, так пытка, – проворчал Кашкин. – На себе испытал…
– Дерзишь? – нахмурился Порох.
– Никак… нет! – городовой не удержался и зевнул. – Простите. Илья Петрович, но я уже на последнем пределе. Три ночи толком не спал, глаза слипаются, руки ватные… Потому и девицу не удержал. Дозвольте вздремнуть полчасика? Прямо тут, на тюфяках. А потом обыщем хоть всю Хапиловку!
– И с этими недотепами империю от бомбистов защищать? – вздохнул полковник. – Черт с тобой, Кашкин. Спи! Разбудишь его через полчаса, – бросил он унтер-офицеру, выходя из дома. – Сам-то не уснешь?
– Никак нет!
Но когда полковник вышел за порог, жандарм тоже зевнул.
ХХХ
Лукерья уснула в санях, заботливо укрытая шинелями. Жандарм старался не стонать и почти не скрипел зубами, хотя девица положила голову именно на то его плечо, которое пробила пуля. В больнице раненые настояли, чтобы доктор в первую очередь осмотрел г-жу Меркульеву.
Она не возражала.
Она так и не вынырнула из тягучей полудремы – ходила, говорила, улыбалась, почти не осознавая этого, как лунатик. Лишь когда царапину на лбу смазали йодом, Лукерья ойкнула и ненадолго пробудилась. Но в санях, скользящих по утреннему снежку к Пречистенке, журналистка снова провалилась в сон. Вознице пришлось потрясти ее за плечо:
– Приехали, вот десятый дом.
Она постояла несколько минут на улице, вдыхая морозный воздух, чтобы окончательно прогнать сон. Потом распахнула дверь, шагнула в общий коридор и прикусила губы, чтобы не закричать.
В простенке между двух дверей сидел Хруст.
Не может быть!
Бандит погиб в Хапиловке – бомба взорвалась, он пролетел через всю комнату, рухнул навзничь. Тот офицер потом сказал: «Мертвый, башка вся в крови». Откуда же здесь этот амбал? И как он успел появиться раньше нее?
Призрак, не иначе…
Она еле слышно выдохнула и попятилась на улицу. Доска под ногой пронзительно скрипнула и этот ужасный звук разбудил чудовище. Призрак поднял окровавленную голову. Тяжело поднялся, упираясь спиной в стену. Пошел к Лукерье, раскинув руки, будто радушный хозяин, возжелавший обнять гостью. И все это в полной тишине! Хруст не произнес ни слова, ни звука, отчего девушка все больше убеждалась, что перед ней привидение. Бесплотный дух. Эти огромные ручищи – лишь плод испуганного воображения. Просто дым, сквозь который можно проскользнуть в комнату Мармеладова.