— Вы меня просто заинтриговали, Михаил Михайлович. — Я снова присел на стол. — Зови, послушаем, что они скажут. Да, вы останетесь здесь. Так удобнее подслушивать.

— Ваше величество, — он поджал губы. Вот ещё одна оскорблённая невинность на мою голову. А ведь подслушивает, гад. Но я не в претензии. Ему это по должности положено.

— Ваше величество, — Кутузов заскочил в кабинет первым, оттолкнув рослого кавалериста.

— Дайте мне пройти, — кавалерист ворвался в кабинет, но остановился под моим взглядом и неловко поклонился. — Ваше величество. Я уже просто не знаю, к кому обращаться. Я даже писал жалобу на ваше высочайшее имя, но она, по всей видимости, не дошла до вас.

Я нахмурился и бросил взгляд на Сперанского. Тот же подскочил к столику, на котором стояли письменные принадлежности, и принялся что-то писать.

— Мы обязательно разберёмся в том, почему ваша жалоба не дошла до меня, Андрей Семёнович. — Медленно произнёс я. — А теперь я хочу услышать, в чём заключалась суть вашей жалобы?

— В ту ночь, когда государя Павла Петровича удар хватил, — когда он это сказал, моя рука рефлекторно дёрнулась, и я нащупал в кармане табакерку, которую, похоже, всю жизнь буду таскать, как напоминание, — этот пройдоха Пашка Голенищев-Кутузов имел наглость арестовать меня в моём собственном доме! И никакого укорота до сих пор не получил. А когда я пытался наложить на него ответственность, господин военный комендант вмешался и вступился за своего родича. Поэтому я ищу справедливости у вас, ваше величество.

Павел Голенищев-Кутузов был в списке заговорщиков под номером двадцать четыре. То есть не невинная овечка. Макаров присвоил номера заговорщикам в порядке личной заинтересованности в успехе заговора. Значит, он на что-то рассчитывал. Я посмотрел на Кологривова, и мне захотелось его придушить. Ну не мог ты, скотина, ещё немного подождать, что ли. Потому что я не могу сейчас не отреагировать на столь вопиющее нарушение Устава. Просто не могу. Меня не поймут в войсках. А те же заговорщики, которые пока затихарились, гадая, что со мной происходит, примут моё молчание за слабость. Ещё Макарова где-то черти носят. Я перевёл взгляд на Кутузова и мысленно взмолился: «Помоги мне, сукин ты сын, выпутаться из этой задницы». А вслух произнёс.

— Михаил Илларионович, я жду объяснений.

Сегодня я решил съездить в Институт благородных девиц. Просто сидел за завтраком, смотрел на Екатерину, весьма демонстративно не желающую со мной разговаривать, и решил посетить это знаменитое учреждение. Екатерина на меня обиделась, когда не смогла пообщаться с матерью наедине. Только в окружении фрейлин, точнее, одной фрейлины — Анны Петровны Гагариной, в девичестве Лопухиной.

Это был удар для обеих женщин, когда я указал на Гагарину и сказал, что она отныне статс-дама двора её величества вдовствующей императрицы. Обе пытались что-то возражать, но я притворился глухим. Зато уже сейчас, спустя полтора месяца моего пребывания в этом мире, я узнал, что трепетная Аннушка, та ещё стерва. Но я подозревал это. Невозможно стать фавориткой императора и оставаться при этом этакой невинной простушкой. Так, увы, не бывает. Не случилось и на этот раз.

Сейчас каждый вечер у меня начинался с того, что я прочитывал огромный доклад о том, как прошёл день Марии Фёдоровны. Делала она это демонстративно, чтобы её величество видела. Таким образом, Анюта пыталась себя обезопасить. Правда, перед этим она попыталась права качать, мол, я обещал отпустить её к мужу. На что получила ответ: что я обещал подумать над этой просьбой, но не удовлетворить её.

К тому же её муж вскоре присоединится к ней здесь, в Петербурге. Или в Москве, перед коронацией. Потому что я приказал всем проживающим по заграницам подданным вернуться. Официально — на коронацию, а неофициально, чтобы Макаров смог их проверить как их самих, так и их контакты. А то, как-то их слишком много оказалось, тех, кто имел гражданство Российской империи, но проживал за границей. И проживал там не по долгу службы, а просто потому, что нравилось. Им нравилось, не мне. Меня-то как раз такое положение дел не устраивало просто категорически. Ведь каждый из них вёл активную переписку с оставшимися в России родственниками и друзьями. И у меня не было гарантии того, что они не сливали информацию на сторону, любовникам, например.

Ну и посланники, послы и иже с ними отзывались, для беседы и получения ценных указаний. Гагарин был одним из таких посланников. Единственный, кого я не трогал, был исполняющий обязанности посла в Лондоне. Да ещё Воронцов. Он так сросся с Англией, что готов был пойти на что угодно, лишь бы остаться доживать свой век в Лондоне. Даже на промышленный шпионаж с переманиванием ценных специалистов готов был пойти. Чем и занялся, с немалым, надо сказать, энтузиазмом.

Так что Анну Петровну я оставил с Марией Фёдоровной. Это было жестоко с моей стороны, но необходимо. Пока дамы заняты друг другом, они даже не думают про разные заговоры. Максимум кляузы друг на друга сочиняют, и мне передают. Ну, ничего, пускай развлекаются. Мне не жалко.

Сейчас же, когда первоначальные задания были розданы, и необходимо было дожидаться первых результатов, и я понял, что мне впервые нечем особо заняться. Начинать что-то ещё вот прямо сейчас не имело смысла. Нужно было

— Лиза, ты поедешь со мной? — спросил я жену, откладывая в сторону салфетку.

— Куда? — она с удивлением посмотрела на меня, потому что вслух я своего желания не озвучил.

— В одно замечательное место, — я улыбнулся, вставая из-за стола. — Это будет сюрприз для всех. Обожаю делать сюрпризы. Собирайся, а я пока прикажу заложить карету.