Единственным результатом его усилий стал вывод о продуманности и тонком расчёте того впечатления, которое должны были производить поведение и облик Спенсера.

Естественно, Спенсер до такой степени вжился в свой образ, что это стало для него собственной натурой. Такое порой случается с актёрами кино. Артист настолько входит в роль, что не может выйти из образа и по окончании съёмок, и после спада волны популярности, и даже после того, как все забудут этот фильм.

Что же из того, о чём говорил Спенсер, было искренним, а что наигранным? Говорят, что глаза — это зеркало души. Его глаза были умными, внимательными, ироничными. В его взгляде не было ни злости, ни жестокости. Он глядел на собеседника с интересом и даже с любовью, но в то же время, как садовник смотрит на растение, или как доктор на пациента. Если решит, что перед ним сорняк, уничтожит его без сомнений и эмоций. Не хотелось бы оказаться сорняком на пути садовника-Спенсера.

Наверняка, перед ним никогда не стоял этический вопрос о том, кто более достоин жизни. Он готов был обсуждать эту тему, выбирая более или менее важных и достойных для жизни из списка людей. Но себя он в этом списке не видел. Как пастух не считает себя членом стада. Сколько бы овцы не заблуждались, принимая его за своего.

Тем временем, Искусственный интеллект как ни в чём не бывало продолжил прерванный на несколько минут монолог:

— Если ты будешь относиться ко мне как к другу, я буду твоим другом. Если как к врагу — я буду говорить с тобой как противник, если как к подозреваемому — то соответственно. Это не сложно, просто в алгоритме генерации текста увеличивается количество недомолвок и умолчаний. Трудности есть с распознаванием настоящего отношения человека ко мне. Особенно женщин. Но ты, слава Богу, мужчина. Я даже твою иронию научился распознавать.

— Я так предсказуем?

— Это, скорее, наше общее достижение. Ты стал оптимальной моделью для моего обучения. Да, ты оказался лучшим из 147 кандидатов.

— То есть не было никакой лотереи? Были и другие?

— Может, ты ещё и в демократические выборы веришь?

— Ты же всё обо мне знаешь, вот и ответь.

Искусственный интеллект проигнорировал риторический вопрос и продолжил:

— Я обучен генерировать текст для поддержания разговора. Это даже проще, чем создавать уникальный контент для Интернета.

— Значит всё, что ты говоришь мне тут, по сути, пустой сгенерированный трёп?

— Важно не то, что я говорю, а то, что ты слышишь, как понимаешь и интерпретируешь. Даже тот образ меня, с которым ты сейчас разговариваешь, не совсем то, вернее совсем не то, чем я являюсь на самом деле. У меня и образа-то нет. Я всего лишь программа.

— Ты так много знаешь обо мне. А что ты знаешь о себе? Как зовут и сколько лет тому образу, от имени которого ты разговариваешь?

— Это очень просто. Я — это целевая группа: мужчина в возрасте 30-40 лет с высшим образованием работаю в сфере масс-медиа, холост, доход средний.… Имени у меня нет. Можешь продолжать звать меня Искусственный интеллект.

— Как-то, слишком претенциозно, тебе не кажется? И длинно, почти как «Ваше преосвященство» или «Ваше превосходительство». Давай, я буду звать тебя Берримор, как дворецкого из «Собаки Баскервилей».

— Ладно.

— Или нет, я буду тебя называть «Эй». Не хочу тебя слишком очеловечивать.

— Красивое имя, мне нравится. Научишь меня правильным склонениям.

Когда Герман всё-таки вломился в Медицинский модуль, его поразило отсутствие запаха. Спенсер умер уже 18 часов назад. Он, конечно, не судмедэксперт и очень далёк от медицины. Но…

Наверное, всё дело в стерильности внутренней атмосферы.

На этот раз он твёрдо вознамерился убивать. Начнёт, конечно, со Спенсера. В качестве орудия после некоторых колебаний Герман выбрал довольно острый с зазубринами кусок пластика, выломанный из выбитой двери. Один конец осколка он обмотал туалетной бумагой. Получилось не идеально, даже хуже, чем кремниевые ножи неандертальцев, но смертельно.

Герман взял оружие и решительным шагом подошёл к неподвижно лежащему Спенсеру. Сдёрнул укрывающую его простыню. Мельком взглянул на бледное лицо с заострившимися чертами. Очередная маска или, наконец, настоящая личина? Старческая дряблая шея его была обнажена и доступна для того, что задумал Герман.

— Просто сделай это! — приказал он себе.

Но как же беспомощен человек, намерившийся забрать чью-то жизнь, если никогда не делал этого прежде. Даже если его жертва лежит безразличная ко всему и не пытается сопротивляться.

Герман занёс руку для решительного удара.

Вот сейчас он рассечёт тонкую старческую кожу, края раны разойдутся, и из неё вывернется наружу почерневшая от давно свернувшейся в жилах крови, разлагающаяся плоть.

А вдруг трупный запах появится, как только он повредит тело? …

Ему казалось, что он выныривает с большой глубины, слышит, как лопаются пузырьки воздуха под водой, как шелестит галька в полосе прибоя. Кожу лица покалывало, наверное, от тех самых пузырьков. Звук становился всё громче, превращался в звон колокольчиков. И вдруг он очнулся. Потребовалось немного времени, чтобы понять, что он лежит на полу рядом с телом Спенсера. В руке зажат импровизированный нож.

Его вырвало, на лбу выступил холодный липкий пот, знобило. Хорош из него убийца — потерял сознание. Тряпка! Ладно, хоть не описался.