– Эллис, – перебила она.

Его смех прозвучал невесело и быстро оборвался.

– Ты одна из немногих, у кого получается произносить мое имя так, что не кажется, будто ему чего-то недостает – фамилии или титула.

– Наверное, потому что сержусь, – сухо отозвалась она. – Эллис Уклончивый.

– Резонно. – Он склонил голову. – Я не умираю. Все дело в том, что у меня болит плечо. Оно мучает меня. Очень давно.

А-а. Внезапно многое прояснилось.

– Давняя рана? – спросила она.

Он осторожно коснулся своей груди, провел пальцами по ключице. Словно проверял ее.

– Так сказала знахарка князя. Она считала, что кость когда-то была сломана и срослась неправильно. – На миг в его голосе проскользнула горечь. – Порой даже вдеть руку в рукав рубашки оказывается непосильной задачей, а в другие дни боль утихает настолько, что я ее почти не замечаю. Я всегда ношу с собой ивовую кору, так что в случае необходимости могу притупить боль. Я занялся картографией не только потому, что люблю ее, но и потому, что мог взяться лишь за ремесло, не требующее физических усилий. Мне бы ни за что не удалось стать солдатом или кузнецом, или выполнять другую работу, для которой нужны обе руки. – Он покачал головой. – И если ты уже готова пожалеть меня – не надо. В большинстве случаев я доволен своей жизнью. Просто в ней есть ограничения. Порой я гадаю, не по этой ли причине родители бросили меня. – Он понизил голос. – Вдруг они просто не могли позволить себе содержать сына, от которого не стоит ждать помощи в усадьбе.

По тому, как были сказаны эти слова, Рин поняла: этой тайной он не делился прежде ни с кем. Для него она самая мучительная и сокровенная, и он смог доверить ее только ей.

Павшие короли. От сочувствия к нему заныло сердце, и вдруг в душе проснулась надежда, что они найдут его родителей, и она сможет как следует отчитать их. Пожалуй, она могла бы помочь ему в поисках. Например, поспрашивать старейшин Колбрена, не терял ли кто-нибудь ребенка в возрасте Эллиса, когда того нашли в лесу.

Конечно, если они выживут.

– Можно я помогу? – спросила она.

Он заморгал:

– Что, прости?

Она указала на его перепачканную одежду.

– Ты сказал, что тебе трудно даже вдеть руку в рукав. А твою одежду надо постирать, пока грязь на ней не засохла и не затвердела. Можно я помогу?

Между ними повисло молчание. Рин подумала, что переступила черту. Гарет понял бы, что настаивать не стоит, а Керидвен из вежливости вообще не стала бы спрашивать. Она уже была готова извиниться, когда Эллис произнес:

– Я… если это тебя не затруднит…

Она подошла к нему и взялась за подол забрызганной грязью рубашки.

На то, чтобы снять ее, понадобилось несколько минут – чтобы не слишком напрягать руку и вместе с тем не порвать одежду. Наконец Эллис коротко охнул от боли, но рубашка была снята. Рин бросила ее в ручей на мелководье, зацепив за какую-то корягу. Быстрое течение сразу же принялось смывать с ткани грязь.

Пока они стояли у ручья, одетые только в нижнее белье, Рин отважилась бросить взгляд на Эллиса. И верно: мышцы на его левой руке были не так развиты, как на правой, под самой ключицей тянулся тонкий шрам, словно кость прорвала кожу. Однако в Эллисе чувствовалась сила и невозмутимость, без слов говорящие о спокойной уверенности.

– Мог бы сказать и раньше, – заметила она.

Его взгляд был прикован к ручью и рыбешкам в нем. Они подплывали к грязной рубашке, касались ее, отскакивали, но сразу возвращались.

– Откровенничать – значит напрашиваться на жалость, – чуть устало объяснил он, – или, хуже того, на советы.

– Советы?

– Попробовать травы. Делать специальные упражнения. Однажды посоветовали пиявок. Люди не могут просто оставить меня в покое. Им непременно надо найти способ починить меня.

– Но ты же не сломан, – возразила она.

– Я-то это знаю, – отозвался он, – но убедить в этом мир почти невозможно. Вот почему мне нравится одиночество. Люди думают, что боль делает меня слабым – или, что гораздо хуже, сильным. Если мне придется хотя бы еще раз выслушать от кого-нибудь, что я «такой сильный» для того, чтобы просто жить… – Он не договорил, покачав головой.

У Рин имелись свои представления о боли, она повидала ее достаточно. Смерть и боль – верные товарищи, зачастую они неразлучны.

– От боли человек не становится ни слабым, ни сильным, – сказала она. – Боль просто… есть. Она не очищает, просто это часть жизни.

Эти слова вызвали у него смех. Добрый смех – из тех, от которых в уголках глаз появляются морщинки.

– А-а. Ну в таком случае я, наверное, должен радоваться ей. Ведь мне же нравится быть живым. – Он взглянул на Рин сквозь упавшие на глаза волосы. – И спасибо тебе.

– За что?

– За то, что не бросила меня умирать в руднике.

Она фыркнула: