Изо всех сил я упираюсь обеими руками, сильно толкая его в грудь, но он остается каменным. Как адамантин. Он не двигается, даже не смещает свой вес под натиском, а я делаю выпады снова, снова и снова, почти крича от досады.

— Моя сестра мертва.

Он хватает меня за запястья, когда я хватаюсь за нож в кармане.

— Как и Бабетта.

— Тело Пиппы не исчезло из морга, Михаль. — Хотя я извиваюсь и пытаюсь разорвать его хватку, он отказывается меня отпускать. Горячие, горькие слезы горят в моих глазах от моей полной и абсолютной беспомощности, но я не могу — не хочу — вытереть их. Пусть видит, — злобно думаю я. Пусть увидит, какая я глупая, как глупо гоняюсь за вампирами, призраками и магией, когда я всего лишь Селия. — Мы похоронили ее — я похоронила ее — и я лежала рядом с ее трупом две недели в качестве доказательства. Ты не помнишь, почему я боюсь темноты? Почему я боюсь всего?

Брови Михаля сходятся на переносице, и его хватка слегка ослабевает.

— Селия…

Однако, как и в случае с Бабеттой, я использую свое преимущество и вырываюсь из его рук.

— Никогда больше не прикасайся ко мне. Ты понимаешь? Если ты это сделаешь, я… — Однако ярость душит меня, и я не могу закончить угрозу. По правде говоря, я не знаю, что мне делать. Как убедительно доказал Михаль, у меня нет ни оружия, ни особых навыков или силы, кроме пренебрежения к собственной жизни. Мое горло сжимается до размеров иголки, и, не говоря больше ни слова, я вихрем несусь к двери, не в силах больше выносить его присутствие.

К его чести, Михаль не прикасается ко мне. Он просто снова появляется между мной и дверью, останавливая мое продвижение.

— Куда ты идешь?

Слезы льются так быстро и густо, что я не могу разглядеть его лица.

— Подальше о-отсюда. — Подальше от тебя.

— Тебе не следует выходить из дома, Селия.

— Или что? — Я закрываю глаза ладонями, отчаянно пытаясь хоть как-то разглядеть его. Отчаянно пытаюсь вырваться из этой ситуации — хотя бы на мгновение, — но безнадежно, трагически не могу этого сделать. И я ненавижу его — ненавижу, но еще больше ненавижу за то, что он заставляет меня чувствовать себя так. Как будто все, что обо мне когда-либо говорили, — правда. — Что ты сделаешь, Михаль? Притащишь меня обратно в Реквием в кандалах? Запрешь меня и выбросишь ключ? Ты жалкий.

Он долго молчит, и когда я наконец отвожу руки от глаз, стирая слезы со щек, он, кажется, делает шаг ближе. Его руки безвольно повисли по бокам.

— Нет, — тихо говорит он.

— Что значит нет?

Он не отвечает сразу. Он просто смотрит на меня, выражение его лица довольно потерянное, и это все колебания, которые мне нужны. Я бросаюсь вокруг него. Хотя он не делает никаких движений, чтобы остановить меня, я чувствую его взгляд на своей спине, пока мчусь через дверь и вниз по лестнице, едва не столкнувшись с Одессой и Дмитрием в коридоре внизу. Судя по их лицам, они слышали каждое слово между мной и Михалем, но я не могу заставить себя замедлиться.

— Селия! — Димитрий пытается поймать меня за руку, но Одесса оттаскивает его назад, пока я бегу ко второй лестнице. — Селия, пожалуйста, мне нужно с тобой поговорить!

— Оставь, Дима, — бормочет она.

— Но она должна понять…

Но я не успеваю договорить, проношусь через подъезд и исчезаю из виду. Входная дверь захлопывается за мной прежде, чем кто-либо успевает последовать за мной, и впервые за почти две недели солнечный свет струится с хрустального неба над головой, окрашивая булыжники улицы в яркое, блестящее золото. Он согревает мои влажные щеки и растрепанные волосы, а на глаза наворачиваются свежие, жгучие слезы. Я с болью вдыхаю непривычный для меня свет. Солнечный свет.

Затем я падаю на колени и рыдаю.

Глава 39

Слезы Как Звезды

Я плачу на этих ступеньках так долго, что у меня начинают болеть колени, а глаза — гореть. Когда мое тело отказывается пролить еще одну слезу — полностью измотанное и истощенное, — я пересаживаюсь поудобнее и впервые вглядываюсь в окружающую меня улицу. Хотя Les Abysses должны лежать где-то под моими ногами, это выглядит как совершенно обычный район среднего класса. По обе стороны от булыжников стоят скромные кирпичные дома с небольшими, но аккуратными садиками, а в окне иногда загорает кошка. Внизу маленький мальчик в шерстяном пальто играет в мяч со своей собакой, но в остальном жители деревни уже начали свой день — мужчины за своими рабочими столами, женщины занимаются домашними делами. Все очень уютно. Очень тихо.

Я этого не выношу.

Когда-то я представляла себе один из этих домов как свой собственный. Я бы мечтала о собаке — маленьком ворчливом терьере — и о саде, где я бы посадила розы, которые бы тянулись по дубовой входной двери, а моя сестра жила бы совсем рядом. Я бы каждый день целовала своего мужа, и мы бы вдвоем делали что-то стоящее в своей жизни — возможно, владели бы пекарней, галереей или просто лодкой. Мы могли бы плавать по всему миру, переживая захватывающие приключения с нашей собакой или, возможно, с десятком наших детей. Мы могли бы быть счастливы.

Жизнь — это не сказка, Селия.

Фыркая, я ежусь от пронизывающего осеннего ветра. Хотя никто не прогуливается мимо во время утренней прогулки, а на пороге не развеваются объявления о вознаграждении, я не могу оставаться здесь вечно. Кто знает, сколько людей заглянуло через занавески и заметило меня? Возможно, они уже предупредили Шассеров. Честно говоря, я бы не стала их винить: я не очень-то незаметна. И в самом деле, при таком ярком солнечном свете я чувствую себя аляповато — босая, обнаженная и вся в крови. Как туша, оставленная гнить на свежем снегу.