— Значит, ты практически целитель. — Я раздраженно отдергиваю руку, но она лишь смеется и направляется через аллею к Димитрию, который уже большую часть четырех часов пытается поймать мой взгляд и не может. Когда я случайно взглянула на него, он решительно шагнул вперед.

— Селия…

Я со стоном отворачиваюсь, не в силах смотреть ему в глаза, а записка сестры словно прожигает дыру в моем лифе. Я сопротивляюсь желанию помотать головой и поскрежетать зубами, как это делал Слезы Как Звезды, потому что я имею в виду, конечно, не никогда. Дмитрий может быть более подходящим подозреваемым, чем моя сестра, но если Филиппа знала Бабетту — а это очень большое если, — значит ли это, что она знала и его? Мог ли он быть ее таинственным любовником? Хочу ли я вообще это знать?

— Просто перестаньте, Дмитрий, — устало говорю я ему, когда он снова открывает рот. — Оставьте меня в покое.

Просто остановись, Селия. Оставь меня в покое.

Он снова появляется передо мной, заглядывает в плащ и достает небольшой льняной мешочек.

— Я знаю, что ты не хочешь сейчас со мной разговаривать, но когда ты в последний раз ела? Я взял на себя смелость купить хлеб по дороге через город…

Инстинктивно реагируя, я выбиваю мешок из его рук, и он падает на грязную улицу между нами. Я отказываюсь извиняться.

— А что еще ты позволил себе купить?

Он моргает.

— Я не знаю, что ты…

— У вас все еще кровь на воротнике, мсье Петров.

Лицо Димитрия на долю секунды застывает, а затем вновь превращается в блестящую улыбку. Затем он достает из плаща золотую грушу и машет ею перед моим носом.

— Не будь такой, дорогая. Несмотря на то, что, как ты думаешь, ты слышала в Les Abysses, я не убийца — ну, не тот убийца, — и ты, должно быть, уже проголодалась. Какой смысл морить себя голодом?

— Хватит, кузен. — Михаль прислонился к устью переулка, наблюдая за суматохой в доках и сливаясь с темнотой, словно родился тенью, а не человеком. — Сейчас не время и не место.

— Но она подозревает…

— Я знаю, что она подозревает, и поверь мне, — он устремил на Димитрия ожидающий взгляд через плечо, — по возвращении в Реквием нам двоим предстоит очень долгий разговор. И хотя я не согласен с тем, что ты убил Милу, я выслушаю все подробности ваших отношений с Бабеттой Труссэ и узнаю о содержимом ее гримуара, особенно о странице с надписью ИЗ-ЗА ЖАЖДЫ КРОВИ. — Мрачная пауза. — Полагаю, ты знаешь об этом.

Димитрий смотрит на него в мятежном молчании.

Хотя я не согласен с тем, что ты убил Милу…

Я быстро отворачиваюсь, стараясь не проклинать Михаля за его неожиданную и неудобную уравновешенность. Если он не подозревает Дмитрия, то должен подозревать кого-то другого, и если бы записка в крестике Филиппы горела еще жарче, она бы действительно начала дымиться.

Заправив записку под воротник, я снова начинаю прохаживаться, а мои мысли бешено несутся по комнате. Потому что сейчас не время и не место зацикливаться на Дмитрии. И даже не время и не место задумываться о Филиппе, и потому что мои лучшие ботинки теперь в потертостях. Они испачканы после нашего маленького приключения в Амандине, и кровь, наверное, никогда не сойдет. Мне следовало бы замочить их в белом уксусе, оттереть, пока кожа снова не стала бы блестящей и новой. Пожилая пара, жившая в городском доме, держала в своей кладовке такие запасы, как белый уксус и мыло, и они никогда бы не узнали, если бы я одолжила немного. Я качаю головой, шагая все быстрее и быстрее. Они никогда бы не узнали, если бы я подожгла свои сапоги, или если бы я надела это чертово платье и побежала голая и с криками в La Foret des Yeux, чтобы никогда больше не увидеть…

— Селия. — Михаль снова оборачивается в устье переулка, его губы кривятся в язвительной ухмылке. Из доков за его спиной доносятся свежие крики. — Твое сердце начало биться.

Я подношу руку к своей покрасневшей груди.

— Правда? Я не знаю почему.

— Нет?

— Нет.

Он вздыхает и качает головой, отталкиваясь от стены, чтобы встать рядом со мной. Как всегда, он сцепил свои бледные руки за спиной, и этот знакомый жест приносит мне странную толику комфорта, несмотря на то, что он, кажется, смотрит на меня исподлобья.

— Сегодня ты спаслась от нежити.

Я выпрямляю позвоночник.

— Да, спаслась.

— А всего за несколько часов до этого ты перехитрил ведьму крови.

Одесса рассеянно рассматривает острый ноготь.

— С помощью.

— Оба были гораздо умнее тех, кого ты называла братьями, — продолжает он, не обращая на нее внимания. Хотя мне очень хочется бросить взгляд через его плечо при упоминании Шассеров, я заставляю себя сосредоточиться на его лице. В его глазах сверкает что-то похожее на гордость. — Они не будут больше проверять гробы, Селия. Даже охотники боятся мысли о смерти и — хотя они никогда в этом не признаются — боятся близости к ней. После того как начальник порта закончит осмотр, мы незаметно проскользнем внутрь, и мои матросы без помех погрузят нас на корабль. Мы вернемся в Реквием еще до рассвета.

Словно в ответ, начальник порта — худощавый человек со смуглой кожей и острыми глазами — заносит свою шишковатую руку над последним из гробов и кричит «все чисто». Его команда переходит к следующему грузу, который должен быть выгружен, оставляя сотрудников Кампании Реквиема с пустыми глазами слоняться без дела, пока Михаль не заставит их поступить иначе. Судя по всему, эта партия гробов была изготовлена из редкого хвойного дерева, встречающегося только в La Foret des Yeux — по крайней мере, так говорит мне Михаль. Было довольно трудно слушать тонкости его плана, когда за его пределами — за переулком, матросами и гробами — Шассеры кишат в доках, их синие плащи похожи на маленькие вспышки памяти в темноте. Яркие, болезненные и навязчивые.