— Михаль, — недоверчиво шипит она, — ты не должен так говорить. — Однако в ее глазах нет отвращения. Ее грудь не вздымается от сожаления. Нет, вместо этого она тяжело сглатывает и наклоняется ближе, ее губы раскрываются в неровном дыхании, когда она запоминает мой кабинет. Она помнит это по тому, как наши тела соприкасаются друг к другу на этом диване. Было бы легко, так легко закончить то, что мы начали в Les Abysses. Я бы сохранил ее тайну. Никто бы не знал.

Кроме нее.

Кроме меня.

Подавив стон, я притягиваю ее ближе.

— Прости, мадемуазель. Как бы ты хотела, чтобы я говорил?

— Я хочу, чтобы ты сказал мне, почему я не могу стать вампиром—

Теперь я действительно стону, закрывая глаза от ее взгляда.

Жар, пронизывающий меня, теперь почти болезненный. Я чувствую, что схожу с ума от этого — от ее запаха, от невыносимой потребности чувствовать его вечно. И я могу. Я целую ее запястье. С уколом моего пальца перед нами распахнулась бы вечность возможностей — ей больше не нужно было бы бояться темноты, бояться Некроманта. Ей больше не нужно будет бояться ничего и никогда. Вместо этого мир боялся бы ее, а она сможет наслаждаться силой, которую дает только бессмертие. И хотя я напрягаю все силы, чтобы сопротивляться, в моем сознании всплывает видение Селии, холодной, прекрасной и бесконечной, как луна. Я вижу ее так ясно.

Я так сильно хочу ее.

Шепот в моем сознании говорит мне отстраниться. Он предупреждает меня, что нужно проснуться, пока я не сделал то, о чем потом пожалею.

— Ты не можешь стать вампиром, — хрипло говорю я, — потому что ты собираешься прожить долгую и насыщенную жизнь. Ты будешь носить платья, посадишь сад бабочек, и в этом саду ты будешь читать загадки, разливать чай и перехитришь любого мужчину, который попытается овладеть тобой. Ты будешь делать все, что захочешь, Селия, потому что у тебя будет эта свобода. Ночь никогда не будет владеть вами. Тени никогда не будут управлять тобой. И тогда — я заставляю себя произнести остальное, кровь ревет в ушах. — и только тогда ты умрешь мирно, безболезненно, в окружении своих близких. Клянусь, Селия. — Когда я отпускаю ее запястье, все мое тело болит от его отсутствия. — Пока я существую в этом мире, тебе не причинят никакого вреда.

Она долго молчит, но я не решаюсь открыть глаза. Я не могу смотреть на нее. Если я посмотрю на нее, я коснусь ее, а если я коснусь ее сейчас, я не знаю, что я сделаю. Тогда…

— Но я уже умираю, — шепчет она.

В ответ на это над солнцем проплывает облако, и мои глаза распахиваются, инстинктивно переключаясь на запястье, которое я только что освободил. Я хмурюсь. На фоне бледности ее кожи вены кажутся черными. Хотя она больше не светится от солнечного света, ее края остаются нечеткими, словно окутанными тенью. Как будто ночь уже начала забирать ее.

— Нет. — Я злобно качаю головой, поднимаюсь на ноги, и вся сцена мерцает, смещается. На долю секунды песок подо мной превращается в пыль, мутная река — в доски пола, а ее запах перекрывает все, искажая мои мысли во внезапной, жестокой дымке. Я качаюсь на ногах. — Некромант не тронет тебя.

— Некромант…? — Наклонив голову, она тоже спускается со скалы. Ее платье развевается за ней, как свадебный шлейф, и когда она ласкает мою щеку, ее прикосновение кажется прохладнее, чем раньше. Холодное. Я отстраняюсь от нее, как изголодавшийся человек. — Неужели ты не понимаешь, почему ты здесь? Как ты здесь оказался?

— Это сон. — Все мое существо кричит от желания схватить ее, попробовать на вкус, но я стискиваю зубы, борясь с инстинктом. Потому что этот огонь в моем теле — он не может быть настоящим. Ничто из этого не может быть настоящим. Ни солнце, ни Селия, ни этот яд, проникающий в мой организм. Это больше не похоже на тепло, я больше не контролирую себя, — это просто сон.

Она улыбается.

— Я думала, вампиры не могут видеть сны.

— Тогда как…

— Я же сказала тебе, что это воспоминание, мое воспоминание. — Медленно она поднимается на цыпочки, чтобы прижаться к моим губам мягким поцелуем. — Ты пьешь мою кровь, Михаль. Это был единственный способ спасти тебя.

Проснись, яростно шепчут Бриндельские деревья, но когда Селия обхватывает меня руками, сцена снова меняется. Вспышка серебра. Стул, крышка, и что-то тошнотворное проносится у меня в животе. Я больше не могу думать, не могу слышать их из-за грохота в ушах. Проснись, проснись, ПРОСНИСЬ.

Уткнувшись лицом в ее шею, я вдыхаю розовую воду — только она больше не пахнет розовой водой. Она пахнет кровью. Кровь богаче, чем любая другая, с которой я сталкивался, такая же сильная и вызывающая привыкание, как галлюциноген. И, возможно, у меня галлюцинации. Мой рот наполняется густой, горячей жидкостью, и Селия больше не стоит передо мной. Нет, она лежит подо мной, впивается в меня, и ее кровь окрашивает все в алый цвет.

Вкус у нее такой же сладкий, как я и мечтал.