— Черт возьми, — пробормотал он. — До чего же здесь темно.

— Быть может, я могу вам как-то помочь?

— Подержите лампу, если не трудно. Хорошо?

Дэвидсон взял лампу, поднял до своего пояса, резкий керосиновый запах ударил ему в нос. Доктор ощупывал его, осторожно растягивая кожу вокруг покрытого коркой волдыря. Он сидел очень близко, пациент чувствовал на животе его теплое дыхание и невольно думал о том, что докторам мы позволяем больше вольностей, чем всем прочим. Монктон попросил не шевелиться, и Дэвидсон послушно замер. Доктор протянул руку к потрепанному саквояжу, достал лупу и стопку марли.

Некоторое время он молча осматривал пациента. Наконец спокойно спросил:

— Других ранок у вас нет? Или сыпи? Или чего-нибудь в этом роде?

— Несколько лет назад было что-то подобное. Боюсь, это наследственное.

Доктор поднял глаза и вопросительно посмотрел на Дэвидсона.

— Экзема, — пояснил Дэвидсон. — Мой покойный отец страдал от такой же напасти Конечно, он много лет провел в море Он приписывал эту болезнь недостатку фруктов в рационе.

— У вас бывала сыпь на ладонях или подошвах?

— Да, бывала. Но очень давно.

— Как давно?

— Лет пять ил и шесть. Сама прошла.

— А боль в горле? Приступы головокружения?

— Время от времени.

— Видите хорошо?

Дэвидсон отрывисто рассмеялся.

— Порой я слышу, что мне нужны очки. Обычно от моей дорогой жены. Но и этим ее советом я тоже пренебрегаю.

— Ох уж эти женщины, — улыбнулся Монктон, — никакого от них покоя.

— Да.

— И все равно мы любим этих занудных мегер.

Он встал, вновь вымыл руки, тщательно вытер марлей. Закончив, взял марлю щипцами, поднес к лампе и держал, пока марля не сгорела дотла. Эта предосторожность встревожила Дэвидсона. Чего опасается доктор?

— От этой заразы есть примочка, — сказал пациент. — Отец ею лечился. Кажется, со смитсонитом. Розоватая такая.

— Верно. С цинком и окисью железа.

— Она самая. Вот я дурак, забыл взять ее с собою. Быть может, найдется в вашем арсенале?

Доктор повернулся и серьезно посмотрел на него.

— Лорд Куинсгроув, мне понадобится помощь сестры, чтобы вас осмотреть и сделать записи. Скорее всего, ничего страшного, но я хочу убедиться. Уверяю вас, стесняться тут нечего. Сестра моя исключительно благоразумна и вдобавок прекрасно обучена.

По бедру Дэвидсона сползла капля пота.

— Хорошо.

Монктон быстро вышел.

Лорд Куинсгроув услышал топот по палубе. Подошел к стене, к темному зеркалу. Под верхний правый угол рамы красного дерева подсунули вырезку из газеты. Анонсы грядущего нью-йоркского оперного сезона. Американская премьера шедевра синьора Верди. Дэвидсон осторожно приподнял край рубашки. Выпуклая бородавка размером с шестипенсовую монету. Он коснулся ее сперва указательным, потом большим пальцем. На ощупь шершавая, но не болит.

С палубы донесся задорный гомон. Он подошел к иллюминатору, выглянул в темноту. Вдали светился красный огонек. Маяк в Галифаксе. Побережье Новой Шотландии.

Вернулся доктор с сестрой. Монктон смотрел озабоченно и угрюмо.

— Разденьтесь догола и лягте вот сюда.

— Зачем?

— Вам не о чем беспокоиться, — вмешалась миссис Дарлингтон. — Как будете готовы, ложитесь. Все будет хорошо.

Они ушли в тесную соседнюю каюту. Он быстро разделся, разулся, взял одежду и обувь и последовал за ними. В каюте было очень холодно и пахло смолой. Босыми ногами он чувствовал липкие половицы. Доктор снял с койки одеяло, повесил на крюк лампу.

— Лягте сюда, пожалуйста. Это недолго.

Монктон встал по одну сторону от койки, его сестра по другую. Они принялись осматривать его — тщательно, дюйм за дюймом. Грудную клетку и пах. Подмышки и бедра. За ушами. Живот и кожу головы. Под языком. Десна. Каким то инструментом раздвинули ноздри, зажгли свечу, чтобы осмотреть носовые ходы. Время от времени доктор что-то говорил сестре, она делала записи в тетради. На палубе горланили шанти. Доктор жестом показал Дэвидсону, что нужно перевернуться на живот.

— Именно так, милорд. А теперь расслабьтесь.

Дэвидсон почувствовал, как они щупают его спину, напряженные, точно натянутая проволока, плечи, ноги, ступни, между пальцами ног, между ягодицами. Он вообразил, будто видит собственное тело с высоты: его осматривают, склонив головы, перешептываются, руки порхают по его телу, как птицы.

В тесной каютке слышалось молитвенное бормотание, слов лорд Куинсгроув не понимал: туберкулез легких. Уртикария. Десквамация. Герпес. Бормотание убаюкивало, а он так утомился, что начал засыпать. Громада корабля тянула его вниз, к матери. Он остро ощутил тяжесть своего скелета, койку, поддерживавшую его усталое тело. Море немного успокоилось. Боль утихла. Вдруг он осознал, что к нему никто не прикасается. Он открыл глаза, доктора не было.