Мистер Уитселл покачал головой, и на лице у него так явственно читалась тревога, что мистер Мор не смог не осведомиться, в чем дело.

– Я чувствовал бы себя в большей безопасности, – отвечал он, – если бы шериф был здесь и защищал нас от посягательств. Зачем его понесло так далеко от дома? Разве в Бэй-Сити нет собственного шерифа, долг которого пасти свое стадо?

– Конечно, есть, – сказал мистер Мор. – Но наш шериф, вероятно, счел, что быть там – вопрос профессиональной чести. Он, видите ли, из тех, кто не упустит шанса помочь соседу, зато пройдет мимо шанса ограбить банк.

– И пока он там герой на подхвате, в каком положении оказались мы? Беззащитные перед любым преступным элементом, которому вздумается пройти мимо. Да ведь бандит может явиться сюда, поубивать нас в наших постелях и уйти безнаказанно, и нет никого при власти, чтобы помешать такому бесчинству!

– Может быть, вас утешит малая вероятность указанного события? – спросил мистер Мор.

– Нет, не утешит! – ответил мистер Уитселл, причем с неожиданной горечью.

Элис появилась из маленькой двери за стойкой администратора, натягивая кардиган и приглаживая волосы. Мистер Мор обратился к ней с просьбой подогреть молоко для мистера Уитселла, но она сказала, что нет, ей очень жаль, но она не может, уже опаздывает.

– Что, неужто снова на тот же фильм? – удивился мистер Мор.

– Да.

– Но сколько ж можно смотреть, как разворачивается одна и та же история?

– Сколько угодно.

Вынырнув из-под стойки, она пролавировала между собравшимися и ткнула Боба в живот, когда проходила мимо.

Мистер Мор сам пошел согреть молока для мистера Уитселла, который с несчастным видом стоял в сторонке от остальных. Ида, Джун и собаки направились в зрительный зал еще немного порепетировать. Боб пошел к себе, переоделся в пижаму и, усевшись на край кровати, стал слушать репортаж из Бэй-Сити, где в ночной темноте ситуация разгорелась до полноценного бунта:

– Горит “Пятицентовик”, – докладывал репортер. – Никто пожаром не занимается, магазин просто себе горит, и все. Тем временем на другой стороне улицы группа мужчин пытается перевернуть джип. Лица у них красные, они кричат, и видно, что полны решимости довести дело до конца. А вот еще одна группа надумала поджечь почтовое отделение. Зачем? Для чего? И интересно, где же пожарные? Ладно, погодите, вон первая группа перевернула джип на бок, и вид у них у всех страшно довольный. Да, обмениваются поздравлениями, ух ты, ну и дела. – Послышался вой сирен, крики людей на заднем плане. – В том конце Бэй-роуд выстраивается рядами Национальная гвардия. Лесорубам и гвардейцам неминуемо предстоит схлестнуться на улице.

Репортер стал выкрикивать вопросы проходящим мимо гвардейцам, но те или оставляли их без ответа, или же огрызались. Боб услышал, как кто-то сказал: “Город полыхает, а этот придурок хочет знать, что я думаю о случившемся!” Репортер воспринял это как должное. “Эмоции сегодня зашкаливает”, – объяснил он и пошел бубнить себе дальше.

Боб поднялся с кровати и подошел к окну. Элис стояла перед кинотеатром, обхватив плечи руками, и вглядывалась в дорогу так, словно видела там будущее.

К югу от козырька над входом Боб различил мерцающие огоньки Бэй-Сити. С безопасного расстояния он смотрел на эпицентр смуты, в то же время слыша по радио, как смута звучит изнутри.

Элис выглядела несчастной, затолканной в себя самое; Боб уже открывал окно, чтобы позвать ее послушать про бунт у него в комнате, когда она выпрямилась и помахала рукой, и тут появился парень из магазина, Томми. Не успел он дойти, как Элис развернулась и бросилась к кассе покупать билеты. Входя в кинотеатр, Томми лениво возложил руку на Элис, так что рука свисала с ее плеча, в то время как сама Элис приникла к его груди. Боб не мог видеть, поднимутся они на балкон или нет, но определенно выглядело все так, словно путь их лежал к балкону.

Меланхоличный настрой этого эпизода сообщился и Бобу, на него снизошло уныние. Впервые после побега из дому он поймал себя на мысли о доме в Портленде, и в особенности – о космосе его спальни. Он выключил радио, погасил свет и улегся. Немало прошло времени, прежде чем удалось заснуть, а когда он проснулся, было семь утра, окно оставалось полуоткрытым, занавеска выпячивала навстречу свое брюшко, а с улицы доносился шум волнующейся толпы.

С улицы доносился шум волнующейся толпы. Восклицающие, зовущие голоса, автомобильные гудки то и дело; Боб решил, что бунт и сюда добрался, и, лежа в постели, раздумывал, как к такому себя подготовить и как держаться. Но потом он удивился тому, что голоса не становятся злей. Подошел к окну, ухватил раздутую занавеску, отодвинул ее в сторону.

Все кишело людьми. Машины останавливались прямо на шоссе, на обочинах встать было негде. У этой кутерьмы не было ни центра, ни границ и никакого намека на беспорядки. Походило на то, как если у муравейника сбить вершинку, вот и теперь повсюду, куда ни кинь взгляд, происходило хаотическое движение, от которого перед глазами кружилось: каждый следовал собственному маршруту, сновал с места на место, выхватывал в толпе родное лицо и к нему пробирался, чтобы встретить, обнять, разделить радость.