Веласко понимал: если сказать ей, в какой армии он воюет, бедняжку хватит удар. Поэтому, склонившись, он шепнул ей на ухо:

— Это маскировка… Эту форму носят порфиристы. Дон Порфирио скоро вернется.

Старушка широко раскрыла глаза:

— Вернется?! А разве он не тяжко болен?

— Нет. Это ложь, которую придумали, чтобы обмануть врагов.

Донья Соледад выбежала за ворота и громко закричала в сторону солдат Сапаты, которые все еще шпионили за домом:

— Погодите, грязные дикари! Скоро вернется дон Порфирио и задаст вам как следует! Вы у него получите, чертово отродье!

Перепуганный Веласко пытался угомонить старуху, но та не унималась:

— Подите скажите своему начальнику-индейцу, что и на него нашлась управа!

Южане, задетые такими словами, подняли карабины.

— Давайте, стреляйте! Убейте меня! На что вы еще годитесь, грязные бандиты!

Веласко, как мог, успокаивал ее:

— Тише, донья Соледад, тише! То, что я сказал, — большой секрет! Вы нас всех погубите. Вы сорвете наш план!

Старушка замолчала. Солдаты подошли к дому:

— Что там несет эта сумасшедшая?

— Ничего… старая она уже… черепушка не варит…

— Черепушка у меня еще как варит! — возмутилась донья Соледад. — А вам я хочу сказать, что ваш Сапата…

Фелисиано не дал ей закончить: закрыл рот рукой.

— Она просто немного взволнована, — примиряюще сказал Фелисиано. — Дети, сами понимаете…

— А вы кто такой? — спросил другой солдат, неприветливый смуглый здоровяк.

Веласко, не переставая зажимать рукой рот доньи Соледад, ответил:

— Я служу в славной Северной дивизии под командой генерала Вильи.

Он не успел закончить фразы, как почувствовал, что старушка сползает с его рук: она лишилась чувств.

Солдаты переглянулись, пожали плечами и ушли, предупредив, что не потерпят больше ни одного оскорбления и что если старая карга будет продолжать в том же духе, они разрубят ее мачете или вдоль, или поперек. Веласко пообещал, что подобное не повторится, что он лично об этом позаботится.

Фелисиано с трудом втащил старушку в дом. Дотащил до комнаты, которую хорошо помнил (в детстве он часто играл там с Хавьерсито), и привел в чувство с помощью спирта. Но как только донья Соледад пришла в себя, она влепила Фелисиано звонкую пощечину.

— Так ты служишь Вилье, гнусный предатель!

— Нет, донья Соледад, вы меня не поняли…

Ответом была еще одна пощечина.

— Каналья!

— Пожалуйста, успокойтесь и позвольте мне все объяснить! Я сказал это, чтобы от меня отстали солдаты. Разве вы не видите, что я шпион?

— Ты не врешь?

— Как я могу, донья Соледад? Боже меня упаси служить этому убийце Вилье!

— Ты на самом деле шпион?

— Да.

— Клянешься?

— Клянусь.

— Уф-ф-ф!.. — с облегчением выдохнула старушка.

Успокоившись, донья Соледад начала задавать обычные вопросы:

— Как дела?

— Спасибо, потихоньку. А как ваше здоровье?

— Стариковские хвори мучают.

— А как семья?

— Неблагодарные. Все меня забыли.

— О друзьях моих что-нибудь знаете?

— Одни уже умерли, а те, что поумнее, сбежали с Порфирио Диасом в Париж.

— А Хавьерсито?

— У себя в комнате. Ты ведь знаешь, он домосед… Пойди, поговори с ним. Только смотри, не разбуди: он приболел, но скоро поправится.

— Не волнуйтесь, донья Соледад: если он спит, я не стану его будить.

— Помнишь, как идти?

— Конечно, помню.

Фелисиано уверенно шел по коридорам. Он знал этот дом вдоль и поперек. Сколько времени они провели здесь с Хавьерсито и этим мерзавцем Луисом Хименесом-и-Санчесом!

Веласко спустился по лестнице и оказался перед дверью в комнату своего друга. Когда он осторожно открыл дверь и заглянул внутрь, его чуть не вывернуло наизнанку: на кровати, одетый в неизменный серый костюм, лежал уже почти разложившийся труп Хавьерсито. Он лежал тут не меньше года. Ужасный запах заставил Фелисиано захлопнуть дверь. В эту минуту он понял, что потерял не только друга, но и ключи от своего прошлого.

Опустив голову, он пересек двор и, забыв о воспитании и хороших манерах, покинул дом, не попрощавшись с доньей Соледад.

Веласко обегал весь город в поисках старых друзей. В каждом доме он получал или уклончивый ответ или, в лучшем случае, слышал: «Хозяева уехали за границу». Революция вынудила бежать почти всех людей его круга. Большинство осели в Париже, куда бежал дон Порфирио. Оставался только дом Панфило Коркуэра-де-Риверы. Они с Веласко не были близкими друзьями, но вместе изучали юриспруденцию и их связывали некоторые общие воспоминания. Панфило жил далеко от центра: его особняк находился в конце Пасео-де-ла-Реформа. На звонок открыла окруженная толпой ребятишек женщина с желтоватым лицом и бескровными губами.