Какое-то время играющий главного героя актер испытывал удачу, играя с животным, уворачиваясь от смертоносных когтистых лап, награждая зверя то порезом, то уколом, тем самым лишь сильнее раззадоривая его, не забывая при этом о своем тексте, но в один момент… Блеснуло лезвие, и раздался страшный звук прорезающего свежее мясо наточенного ножа. Брызнувшая из шеи медведя темная, почти черная кровь оросила все вокруг — декорации, арену и самого актера.

Я отвернулась, еле сдерживая поднявшуюся желчь. Кто-то на трибунах вскрикнул, кто-то свистел и аплодировал, а актер все продолжал отыгрывать свой текст. Но я, пораженная такой жестокости, впервые в жизни увидев смерть своими глазами, была готова встать и убежать отсюда как можно дальше, если бы меня не парализовал страх. Нет, не страх крови, что продолжала порчей растекаться по полу арены, не страх огромной мертвой туши.

Меня напугал Лео. То, как он смотрел на представление, с какой радостью и куражом наблюдал за действом, будто не понимая, что сейчас случилось. Словно это было обыденностью.

Из головы все не выходило жестокое представление и то, с каким азартом, с каким удовольствием наблюдал Лео за превращенным в потеху убийством, пусть всего лишь и животного. Но тревожный набат в ушах притуплялся с каждым глотком медового вина, пока звон не растворился в тумане хмеля.

Почему-то сами собой всплыли воспоминания, когда, будучи маленькими, мы с братьями веселились на хоть и редких, но все же пышных торжествах и праздничных приемах. До того, как Каса-де-Вентрос опустел, став домом одному только гуляющему по пустым коридорам ветру, заявившим своим права на древний замок.

— Лео, скажи, ты помнишь свое детство?

Тот, обводивший ленивым взглядом зал, а точнее следя взглядом за милыми официантками, встрепенулся. Взяв кусочек мяса с подноса, он закинул его в рот и спросил в ответ:

— А к чему ты спрашиваешь?

— Вдали от дома накатывает тоска и ностальгия, — честно призналась я, пробуя каштаны. — Я тут уже почти три месяца, и иногда так сильно скучаю по дому, что аж сердце разрывается. У тебя так же было, когда тебя забрали?

— На самом деле, первое время нас так сильно гоняли, что сил оставалось только на то, чтобы смыть с себя пот и лечь спать.

— Ты говорил, что, пожив в Столице, вспомнил, как вы жили здесь вчетвером… — я проглотила ком в горле, к которому проглоченный почти целиком каштан не имел никакого отношения. — С мамой. Ты помнишь, какой она была?

Лео задумался, и, прежде чем ответить, сделал очередной глоток из кружки.

— Смутно, — коротко и неохотно сказал он. — Я же совсем маленьким был. И дом, в которым мы жили, я тоже помню скорее, как отдельные яркие вспышки. Отец продал особняк, когда мы переехали, в Веас но я потом нашел его… Странное чувство — видеть знакомые стены, в которым мы с Валентином играли в прятки, знакомый сад, где мама мне пела северные песни… и знать, что ты туда никогда не вернешься. Теперь это чужой дом, где живут незнакомые тебе люди, и все что ты можешь — смотреть на призраков прошлого сквозь чугунную ограду…

Внезапная грусть, не свойственная вечно веселому Леонарду, пронизывала его слова, связывая незримой нитью разрозненные чувства, которые он с такой строгостью держал в себе.

Меня же удивила упомянутая вскользь деталь, которой мне раньше не доводилось слышать ни от кого.

— Мама была северянкой?

Лео печально улыбнулся.

— Возможно от этого у меня такая любовь к северной кухне? — он подцепил ножом последний кусочек подмороженного мяса. — Попробуешь строганину из оленины?

Мясо было жестким, солоноватым и жирным. Но на вкус определенно лучше, чем каштаны.

— Знаешь, за то недолгое время, что я здесь, я узнала куда больше, чем пока мы жили с отцом. Не знаю, почему он так не хочет говорить о маме…

— Потому что ему до сих пор больно, — коротко ответил Лео. — Он мог бы уже жениться снова, но до сих пор хранит ей верность. Слишком сильно любил. И не отправился от потери. Они уехали в столицу вдвоем, когда был близок ее срок, а вернулся отец уже только с тобой и Софией. Честно говоря, — он предостерегающе покосился в мою сторону. — Сегодня такой чудесный вечер, и я бы не хотел его омрачать такими разговорами… Хорошо?

Я расстроенно кивнула. Дома мне всегда запрещали расспрашивать о маме что-либо, говоря «она была очень красивой, доброй и заботливой», но не более того. Прислуга, разумеется, совсем не успела узнать свою новую герцогиню, ну а отец так и вовсе пресекал любые расспросы в жесткой форме. Почти так же, как Лео сейчас. А я так рассчитывала, что вне стен дома, со мной наконец-то будут откровенны…

— Это, наверное, самое вкусное, что я ела в жизни, — призналась я, наслаждаясь принесенной ухой, которая была украшена целой рыбьей головой. — Я-то думала, только в Веасе умеют готовить рыбу… А то с имперскими деликатесами из морских гадов я уже и забыла о старой доброй наваристой ухе, как у нас готовили.

— О да, всеми этими их мелкими закусками, которые они называют «едой», я никогда не наедался. К тому же, любовь к рыбе у меня так и не появилась. Так что такие места, где есть вкусное мясо и большие порции, меня просто спасают после харчей в солдатских казармах.

Прожить полжизни у моря и не любить рыбу… Всегда находила это ироничным. Лео вдруг прыснул какой-то своей мысли и, когда смех отступил, начал рассказывать:

— Помню, как-то нас позвали на прием к какому-то майору, когда я был уже лейтенантом. Так вот, там были эти дурацкие закуски, такие красивые по тарелкам разложенные для гостей. Ну ты знаешь, как они обычно это устраивают… Так вот, был у нас один сержант, просто деревенский парень с Нортланда, так он в одно лицо уплел все тарталетки с телятиной, а потом спросил, когда будут подавать нормальную еду…