А вот идёт рядом с женой, уже полнoстью одетый, и как будто – другой человек. Да, тоже красивый, но – другой. Прямая спина, отлично сидящий мундир, спокойный внимательный взгляд,даже движения как будто иные – чёткие, строгие, словно по линейке выверенные. Тoлько волосы выдают: влажно липнут тонкими прядками к лицу, их так просто полотенцем не просушить.

Но горячая кожа запястья словно оставила на её незащищённых пальцах незаживающий ожог...

Альба потёрла подушечки пальцев друг о друга, отложила книгу обратно на стол, мрачно поглядела на смежную дверь, с тоской – на дверь в гостиную. Ни Паула, ни Чита не собирались навещать её в неурочный час, звать их не хотелось,да и надобности не было, а что еще делать, она не представляла. А через пару мгновений окончательно призналась себе: не хочется ей видеть ни кормилицу, ни молочную сестру.

Мужа хочется. Чтобы обнял,и опять поцеловал, как после венчания, и… Святая Дочь свидетельница, он же ей муж! Второй день, между прочим! А брак их до сих пор не закреплён! И, конечно, по-прежнему немного боязно впервые испытать,что происходит между супругами в спальне, но уже гораздо больше – любопытно. И совершенно точно она готова обещать,что не будет никаких канделябров, стульев и всего прочего в том же духе...

Но это всё пoтом, для начала нестерпимо хотелось его просто увидеть. Что толку себя обманывать? Он ей нравился, привлекал всем – и наружностью,и богатым оттенками низким голосом,и улыбкой, даже если посмеивался в этот момент над ней, и подчёркнутой заботой. Так что, может, правы были любимая Пуппа и отец Валентин, когда хвалили её будущего мужа?..

Наконец Альба не выдержала и тихонько поднялась с кресла. Для ужина уже поздно, но, наверное, будет уместно предложить супругу восполнить потраченные силы. Даже если у них там серьёзные государственные дела, будет правильно предложить мужчинам чай, вино, закуски. Она же здесь хозяйка, а это святой долг жены и хозяйки – позаботиться о муже и его госте!

Альба честно не собиралась подслушивать. Просто не хотелось прервать что-то совсем уж важное, поэтому вместо того, чтобы постучать, она приложила ладонь к двери и сосредоточилась. Дару всё равно, слушать дыхание живого существа или голоса за дверью.

В первый момент, когда муж назвал её имя, сердце упало в пятки от испуга: неужели заметил?! Но королева не отпрянула, замешкалась, потом – заслушалась. Приятно было знать,что за глаза он её тoже хвалит, явно искренне, потому что вряд ли он стал бы сейчас врать другу, а значит, говорил именно то, что думал. Потом он помянул какую-то Марту, и внутри шевельнулось ревнивое недовольство, царапнув острыми колючками. Потом стало понятно, что ревновать к воспоминанию о какой-то маленькой девочке – верх глупости, а потом…

Альба не вломилась в кабинет сразу только потому, что оцепенела от возмущения.

Ребёнок?! Это она – ребёнок?! Да что он вообще понимает, этот… солдафон! Ей уже восемнадцать, ей доверяют самостоятельно врачевать сложнейшие случаи! Даже сварливый главный целитель королевского госпиталя, который поначалу смотрел на «венценос?ую пигалицу» волком,и тот к ней смягчился и расщедривался на похвалу, а этoт… Да ?ак он вообще посмел?!

Альба отпрянула от двери, прожигая её яростным взглядом, словно именно она её только что оскорбила. Отошла на шаг, другой – чтобы не заявиться в кабинет, не устроить скандал при постороннем.

Отступая, запнулась о ножку стула. Едва не упала, отвернулась наконец от двери, рывком передвинула стул. Отчаянно захотелось его пнуть, но для этого он был слишком тяжёлым.

Руки сами собой сжались в кулаки, а гневному шипению королевы позавидовал бы настоящий куэлебре. Нестерпимо хотелось плюнуть ядом и что-нибудь разбить, непременно о пустую голову мужа.

?на грезит о поцелуях, сама уже хочет близости, а он смеет считать её ребёнком?!

Шипя ругательства, которых в изобилии нахваталась от других целителей и больных в госпитале, Альба стрeмительно вылетела в соседнюю комнату – так показалось надёжнее, потому что одна-единственная стена виделась недостаточной преградой для её злости. От души грохнула дверью,истерично дёрнула шнурок. Вспыхнула люстра, по хрустальным подвескам рассыпались яркие искры.

В спальне стало немного легче, в спальне oна ругалась уже в голос, обводя комнату ищущим взглядом. Сначала тот зацепился за дверь в смежные покои, но Альба раздражённо тряхнула головой и заставила себя отвернуться. Она не станет опускаться до того, чтобы исподтишка мелко пакостить, как бы ни казалось заманчивым вылить на крoвать ведро воды или вытряхнуть туда же зубной порошок.

– Куклы ему не нравятся! И вовсе я не пью с ними какао! Чёртов чёрствый мужлан! Это искусство, это… А вы что скалитесь?! – взгляд зацепился за коллекцию.
– Надоели! Хватит пялиться!

Она прянула к кровати, в несколько движений содрала с неё огромное широкое покрывало, взмахнула им, укрывая кукол. Что-то упало и разбилось, но ей было плевать – с азартом и злостью, с третьей попытки Альба всё же укрыла коллекцию плотным гoлубым шёлком с серебряным шитьём. Покрывало зацепилось за хрустальные подвески бра, и молодая королева с наслаждением рванула его обеими руками изо всех сил. Ткань затрещала, несколько подвесок сорвалось и застучало по полу, бра перекосилось.

– Ребёнок! Да я!.. А он тогда...
– Альба запнулась, поперхнувшись словом «старик»: даже в гневе оно отказывалось липнуть к мужчине, кoторым она любовалась совсем недавно. – Р-р-а-а! Идиот слепой! – она всплеснула руками. – Ненавижу! Да как он смеет! Понимал бы что-нибудь в кружевах, солдафон! Свинья!