— Вот только чтобы отправить одного учиться, надо всей деревней собрать денег, Тони, — Джуманне вздохнул, отбрасывая тряпку и разминая плечи. — Ты богатый, беспечный. Тебе не понять.

— А Милана нищая, — расхохотался Канарейкин, качая головой. — Или Радов, ага. У него отец может тут полгорода купить без ущерба своему банковскому счету. Уверен, вас тут таких «нищих» еще с десяток наберется.

— Не понимаешь совсем, да? — как-то разочарованно покачал головой Джуманне. — Денег дать — ума много не надо. Только толку в них, если ничего вокруг не изменится?

Он не понимал. Совсем. Что было сложного просто вложить денег в развитие страны? Поставить на контроль, применить жесткие меры к коррумпированному правительству. Антон недовольно нахмурился. По его мнению, людей все устраивало. Им помогают, вливают деньги, зачем стараться? Хотя, может, араб про это и говорил. Но все равно, что толку с одной школы.

И вообще: спасение утопающих — дело самих утопающих. В конце концов, Канарейкин же не виноват в том, что родился в богатой семье. Подхватив автоматический распылитель краски, он посмотрел заряд и тяжело вздохнул. Осталось еще шесть капсул, хватит надолго. А ем уже очень хотелось закончить.

— Как дела?

Не поворачиваясь к Милане, Татошка прыснул в стену, разглядывая светло-голубое пятно.

— Проникаюсь духом нищебродства. Еще два часа, буду готов усыновить всю местную детвору, — фыркнул он, почувствовав, как Боярышникова приблизилась к нему со спины.

— Глядя на эти кривые мазки, я бы сказала: тебе еще проникаться и проникаться, — улыбнулась она, останавливаясь рядом с ним и забирая у Антона из рук распылитель. Одним точным выстрелом перекрасила часть безобразия на стене.

— Видишь? Дело техники, — улыбнулась Милана, опуская руку. Они посмотрели друг на друга. Он с удивлением, а она — любопытством.

— Хочешь меня о чем-то спросить? — Боярышникова наклонила голову, давая ему шанс первому задать вопрос.

Зеленоватые искры в коричневой радужке глаза стали видны отчетливее. Такое удивительное сочетание: смешение двух цветов как отражение характеров его родителей.

— Зачем все это? — огляделся вокруг Антон, непонимающе приподнимая брови. — Богатой, успешной и счастливой девочке нравится играть в милосердие?

Он услышал ее вздох. Обида исказила черты лица всего на мгновение, но затем Милана взяла себя в руки и вновь повернулась к стене, нажимая кнопку для распыления краски. Запаха не было — органическая краска не была токсичной. Только толку Антон в ней видел. Срок ей — несколько лет, затем приходилось обновлять полностью, потому что стиралась и легко выцветала. Зато была безопасна для использования.

— Кто сказал, что я счастливая?

— А разве нет?

— До нашей встречи я даже не знала, что значит «семья». Можно ли назвать меня счастливой? — Милана сделала несколько нажатий.

Стена покрылась ровным светло-голубым слоем, скрывая мелкие трещины, несовершенства и часовое старание Антона. Ответить ему было нечего, поэтому Канарейкин предпочел разглядывать потолочную плитку, прислушиваясь к смеху Радова где-то в конце коридора.

— Почему ты сел в «Теслу» в тот вечер?

Похоже, не удастся отмолчаться. Татошка вздохнул, недовольно морщась и сунув руки в карманы джинсов.

— Это имеет какое-то значение? — раздраженно спросил, отходя от Миланы на шаг. — Сел, и все тут. Мне просто нравится скорость, тем более нашелся повод. Збруев с его тупыми шутками и все такое. Не люблю, когда мою семью поливают дерьмом.

— Но и не ценишь ее, — пожала плечами Боярышникова, не представляя, как разозлила этим Антона.

— Знаешь что, — он резко повернулся к ней, глядя в голубые глаза.

— Что? — с вызовом спросила Милана, сжимая распылитель. — Скажи мне, ведь я не понимаю! Чего тебе так не хватает, отчего ты постоянно выкидываешь фокусы. Твой отец такой плохой? Ужасный человек? Или, может, брат с сестрой? Мама? Зачем постоянно нарываться на проблемы и создавать их другим!

— Потому что такой! — рявкнул Антон зло, заставляя ее вздрогнуть. Сердце колотилось в бешеном ритме, вторя его громкому крику. Он даже не обратил внимания на взгляды других людей, что стояли поодаль, но все слышали.

— Я — хреновый сын, дерьмовый брат. У идеального Павла Канарейкина однажды случилась осечка: родился я. Неуклюжий, неправильный и неталантливый! Бывает, теперь с этим приходится жить, ага.

— Какой же ты идиот, — выдохнула Милана, сморгнув слезы, выступившие на глазах. — Такой избалованный дурак. Ты же ничего не знаешь.

— Не знаю, — согласился Татошка тихо, внезапно успокоившись. Он потянулся к ней, коснувшись светлых прядей. — Ни тебя, ни себя, ничего вокруг. И ты тоже дурочка.