После школы Ибрагим, как всегда, сопровождал сестру. Они, как обычно, пошли через школьный двор и заметенную снегом спортплощадку. Ольга приотстала. Костя забежал в библиотеку менять книгу. Чтец еще тот, но сочинение задали, не отвертишься. щБрат обещал быстро, но что-то задерживался. Ольга рассердилась, плюнула и побежала догонять Межидовых, боясь, что далеко уйдут. Беспокоилась зря. Не успели.

Возле угла школы перед соседями, не пропуская, стояла та самая компания из параллельного класса. Аминат испуганно жалась к стене, держа обе сумки. Кажется, драться первым полез все-таки Ибрагим. Первым ударил того самого парнишку. И еще бы, кто стерпит, если ему в лицо вылепят: ты не мужчина. Тут уже для чеченца не имеет значения, сколько народу против тебя стоит.

Честная драка один на один, видимо, и не предполагалась. Набросились на него кучей. Аминат замерла, испуганно сжавшись и тоненько завизжала, закрывая лицо руками. Ольга, отшвырнув портфель и сдирая варежки, бросилась в общую свалку. Вцеплялась в волосы, оттаскивала, яростно орудовала кулаками, коленом, носком сапожка. Подоспел Костя. Получалось трое против шестерых. Один из противников уже вывалился из драки с разбитым носом. Махались яростно, не по детски. Кто-то посторонний заметил, доложил. Подбежавшие учителя с трудом растащили дерущихся.

Это было ЧП общешкольного масштаба.

Их расставили в кабинете директора, разведя по разные стороны стола, потому что они даже тут пытались сцепиться. Ольга, бережно ощупывая языком, слизывала кровь со стремительно пухнущих губ и солоноватый тающий снег из кулака, прижатого к лицу. Ибрагим угрюмо смотрел одним глазом, второй прикрывался намечающимся шикарным синяком. На скуле – ссадина. Костя, насупившись, потихонечку растирал правый кулак. Во враждующем лагере тоже были и синяки, и ссадины и разбитые носы. У одного, от глаз до подбородка по щекам четкие кровавые полосы – Ольга ногтями провезла. Вставал вопрос: вызывать милицию или нет. Для начала ограничились родителями.

Первый раз в этой школе били чеченца за национальность. Просто за то, что он чеченец, безо всяких иных личных причин. Это уже было всерьез. Зачинщик всей этой свары – тот самый приезжий парнишка, чуть не плакал. Его трясло от бессильной ярости, близкой к истерике:

– Да вы же ничего не знаете! Вы бы посмотрели как эти чичи, там, в Грозном к русским относятся. Меня сколько раз били. Сестру изнасиловали. Вы же ничего здесь не знаете! Мы уехали, квартиру бросили. Там даже продать ее возможности не было. Я все равно его прибью. И эту шлюху его. Она, дура, не понимает, с кем связалась, за кого заступаться надумала.

Ибрагим вновь дернулся в драку. Еле остановили.

Потом во всех классах не раз, явно и исподволь, велись беседы о недопустимости преследования человека по национальной принадлежности, приводились многочисленные примеры времен Великой Отечественной фашистского геноцида по отношению к евреям и цыганам.

Шел февраль 1994 года.

***

Сразу же после окончания школы, в первых числах июля девяносто четвертого года Межидов-старший все-таки увез сына с собой в Чечню, категорически заявив, что не позволит ему идти ЗДЕСЬ в армию. А Косте тогда уже пришла повестка.

В последний вечер перед двойными проводами бабушка Зухра потребовала, чтобы соседи во главе с матерью Ольги пришли к ним. Старушка выглядела торжественно и строго. Больше для Ольгиной матери говорила по-русски, и от этого слишком резко проявлялся ее кавказский акцент.

Родители Ибрагима и Аминат сидели рядышком и молчали. Дядя Муса смотрел слишком сурово. Но он умел уважать старших и не вмешивался.

– Вот вы и выросли, детки. И скоро разлетитесь в разные стороны. Я хочу, чтобы вы помнили, что выросли вместе, что Аминат и Ольга являются молочными сестрами, что Ибрагим и Костя неразлучно дружили все эти годы. Вы помните, наверное, мои четки. Священные четки моего деда, привезенные из хаджа. Я сняла с них четыре бусинки, заменив их узелками. Для каждого из вас. Из зеленой шелковой нити я вручную сплела косичку и, уже потом, разрезала нить на четыре части. – Она подняла в правой руке четыре ниточки с висящей на каждой по крупной темно-оранжевой янтарной бусине. И надела каждому на шею. – Помните друг о друге. Где бы вы ни были. Помните, что у вас есть дом и родственники. На следующий день, почти одновременно, мужчины Межидовы уехали, а Костя ушел в армию. В квартире остались одни женщины.

А потом началась война в Чечне. И Ольгина мать все боялась, что Костю отправят туда воевать. И неожиданно стала очень религиозной, зачастила в церковь и молилась по ночам. И, обнявшись с тетей Динарой, женщины вместе плакали перед телевизором, не пропуская ни одного вечернего выпуска новостей по всем принимаемым каналам. Смотрели все репортажи из Чечни или свободной Ичкерии, до рези в глазах вглядывались в экран в попытке найти мелькнувшее знакомое лицо.

К сожалению или к счастью, среди боевиков, которые попали в объектив камеры, ни разу не удалось увидеть ни Межидова-старшего, ни Ибрагима. Писем от них тоже не было. Периодически приходил кто-то из чеченцев местной диаспоры и приносил денег, чтоб женщины семьи Межидовых не нуждались.

После показа одного из документальных фильмов с Чеченской войны у Межидовых ночью перебили стекла в окне, что делали это с того раза неоднократно.

Костя служил где-то в Кировской области, возил на машине штабного начальника. Писал, что вот-вот обещали отправить в Чечню, и обижался, что все не отправляют. А мать радовалась, благодарила Бога и командование, и надеялась, что может быть, все-таки его не пошлют, потому что начали уже присылать оттуда цинковые гробы Костиных одноклассников. Два гроба на один класс только за 95 год! Страшное, казенное, выученное уже всеми словосочетание – "груз 200".