Последние слова отдаются эхом в ушах, Даго пытается справиться с волнением, но его грудь слишком сильно раздувается под тонкой тканью. Лицо на экране расплывается, Даго слышит тихий шелест золотых перьев, под ноги падает пурпурная тень – это орёл Эквиция расправляет крылья над его головой.

***

В темноте под экраном лязгнул металл, шумно выдохнула пневматика. Дрон слепил глаза, и что там происходит за его угловатым корпусом —не разглядеть. Маврикий отвернулся, посмотрел наверх, на нависающий над ним балкон, там стояли романы, тесно, плечом к плечу. Подавшись вперёд, они крепко сжимали поручень. Они, жадно раскрыв глаза, нависли над краем, всматривались, стараясь не упустить ни одного фотона, запомнить навсегда эту сцену: на круглой арене, залитой золотистым отражённым светом, маленький человечек в оранжевой робе, прикованный к кольцу. Те, кто не смог пробиться к ограждению, тянули шеи во втором ряду. Александридуса среди них не было.

В памяти всплыло ещё одно почти стёртое воспоминание: маленький Маврикий – в афинском зоопарке, перед толстым стеклом, а за ним – стая степных волков. Звери стоят, нетерпеливо переминаясь, роняют слюну с вываленных языков на рыжий песок. "Мама! Собачки мне улыбаются!" – кричит Маврикий и кладёт ладошку на стекло, и сразу несколько носов утыкаются с той стороны, жадно стучат клыками по преграде. "Они не улыбаются, мой малыш, они хотят тебя съесть," – говорит Хлоя Вардас.

Глаза богатых и благополучных романов, собравшихся здесь, таращатся от голода, их голод острее, чем у давно не кормленных степных волков в афинском вольере. От него пальцы до судороги вцепляются в поручень – чтобы была опора, когда ослабнут колени, как только голод будет утолён. Помилования не могло быть не потому, что оно противоречит системе правосудия Эквиция, а потому что не кормить хищников опасно.

Снова лязгнул металл под экраном, но разглядеть, что там, за провалом между створками гермозатвора, Маврикий по-прежнему не мог. В темноте коротко рыкнуло, и Маврикий подумал, что его растерзают львы, значит, смерть будет мучительной и долгой, и даже облегчить боль криком из-за проклятого скотча он не сможет.

***

На экранах пассажиров в субах Аугусты, Рима, Лютеции40, Лондры41, Помпеи, Александрии, Антиохии, Вавилона, Иршалаима42, на гигантских панелях городских площадей, на телевизорах в комнатах роскошных вилл и общих залах капсульных инсул для бедноты – везде Мауриций Варда.

В пятом классе школы при сенате Лукреция Севера всматривается в лица детей, они ничего не замечают, они смотрят только на экран. В глазах её учеников есть жадность, высокомерие, ожидание, презрение, нет только страха, и Лукреция одобрительно улыбается – она хороший учитель.

***

В уютной студии с видом на башни Базилеи, в кресле перед телевизором сидит Левий Игнаций. Он небрит и всклокочен, под ногами валяется бутылка из-под креплёного фалернского43 – адское пойло, быка свалит, но Левий вскрывает вторую, хлещет спиртуозную масляную жидкость прямо из горлышка, давится, вытирает ладонью лицо.

"Дурак! Дурак! Дурак!" – стонет он и молотит кулаком по колену. Перед ним – телевизор, там – крупно, на весь экран, лицо его соседа с заклеенным ртом. За окном зависает дрон.

"Что?" – кричит Левий дрону. – "Я дома! Я ничего не нарушаю! Дома можно!"

Слёзы градом катятся по небритым щекам, Левий запрокидывает голову, моргает, сбрасывая крупные капли.

"Слёзы – потому что насморк у меня!" – всхлипывает он, – "Насморк! Аллергический!", и дрон вызывает терапевта на дом к гражданину Эквиция Левию Игнацию.

***

Окончательная ясность наступила, теперь жизнь стала прямой и идеально белой линией от босых ног Маврикия до обрубленной морды грузовика, и осталось её всего полстадия44, чуть больше сотни шагов. Взревел мотор, зажужжали лопастями дроны, разлетаясь подальше. Свет двух мощных фар ударил в глаза Маврикию. Прикрыв глаза ладонью, он накрутил трос на руку, насколько хватило длины. Потянул медленно, дёрнул с оттяжкой, дёрнул сильнее, до крови – никакого толку, кольцо намертво зажато в щели.

Грузовик сдал назад, будто присел на задние ноги носорог перед тем, как ринуться в атаку. Маврикий кинулся в одну сторону, в другую – цепь не пускала его дальше пары футов. Шанса увернуться от грузовика не было.

Картинка на экране сменилась, теперь Маврикий увидел себя на расстоянии, в конце прямой белой линии, с перекошенным от ужаса лицом, дёргающего цепь, мечущегося на привязи. Гул разложился, Маврикий услышал всё: рёв разогревающегося двигателя, дробный рокот электромоторов дронов, тяжёлое дыхание сотен людей в этом зале и миллионов за его пределами. Он отпустил трос.

Взвизгнули шины, и грузовик сорвался с места. Маврикий опустился на колени, упёрся руками в бетон. В этой позе не было покорности: так израненный бык, загнанный в угол, выставив рога встречает смерть. Маврикий исподлобья, не жмурясь, смотрел на увеличивающиеся ослепительно-белые круги, мышцы напряглись до каменной твёрдости.

Оранжевый человечек на экране, залитый светом фар, стремительно приближался.

***

В номере дорогого отеля на виа Юстиниана перед большим телевизором сидит Хлоя Вардас. Маркос накрыл её руку своей.