Но по щекам катятся слезы. Как будто заканчивается этап, как будто истинная свобода останется здесь, запечатанная на яхте.

Он оставляет мне продукты и деньги. И впервые за год показывает, где на яхте рация и как ее включить. Мы договорились, что я вызову подмогу, как только он уйдет достаточно далеко. Что я никому и никогда не назову его имени. Что он даст мне время и не будет показываться на глаза. Сколько мне нужно? Пять лет? Десять? Я не знаю. Но почему-то так и не смогла ему сказать, что не хочу его видеть никогда. Это ложь. Сейчас, когда все отведенное нам время подошло к концу, когда я из жертвы превратилась в хозяйку положения, когда он сломлен и вынужден уйти, чтобы зализать раны, я скучаю по нашей игре. По страстному сексу, по долгим разговорам, которые были терапевтичны для обоих, если это слово вообще можно использовать в отношении таких людей, как мы. По той трансформации, которую пережила.

Пережили мы оба.

Он хочет что-то сказать, но слова застревают. Я читаю по глазам. Молча улыбаюсь. Провожу пальцами по лицу, по глубокому вырезу платья. Он бледнеет. Я завожусь. Завожусь оттого, что точно знаю: сейчас ничего не будет. Это конец истории. Но вдруг он пересекает разделяющее нас пространство, коротким движением хватает меня за подбородок, тянет вверх, заставляя встать.

Я улыбаюсь. Мне больно, но я улыбаюсь, вытягиваясь, как стрела, смотря в его опять холодные и опасные глаза. Вина слетает с него, как мишура. И его губы в тысячный раз за этот год впиваются в мой рот, выколачивая из тела душу. Меня пронзает молния, но это не то приятное возбуждение, томление или ожидание, о котором мечтают девушки. Это животная, грубая, низкая страсть, которая разрывает тебя на куски. И даже удовлетворяя ее раз за разом, ты чувствуешь лишь еще больший голод.

Это зависимость.

Его пальцы разжимаются, мои ноги подкашиваются, и я падаю обратно. Больно. Но я задираю голову и смотрю на него снизу вверх.

– Я дал тебе слово, – хрипит он. – Но это не навсегда.

– Появишься тогда, когда сможешь себя простить за то, что сделал со мной. И за то, что ты убил… – Я не договариваю. В этом нет нужды.

Мужчина отступает. Он снова замирает у края, оборачивается. Улыбается.

– Договорились.

Он перемахивает через фальшборт, а я ложусь на спину и смотрю в небо. Приближается закат. В теле пульсирует. Я готовлюсь к новому витку спектакля, закрываю глаза. Мне нужно поспать. А потом порвать это чудесное платье, забиться в угол и ждать, пока меня спасут.

Некоторое время спустя

– Мадам, вы слышите меня?

Чьи-то теплые шершавые руки касаются моей шеи, видимо, нащупывая пульс. Я почти инстинктивно вздрагиваю и пытаюсь отползти от незваного гостя. Руки тут же пропадают. Адреналин вырывает меня из сна. Я открываю глаза и смотрю прямо перед собой, пытаясь разглядеть это новое действующее лицо. Моя жизнь уже давно превратилась в арену боевых действий, и каждый новый мужчина выбирает себе маску по душе: быть агрессором или влюбиться до беспамятства, спасти или уничтожить.

В первое мгновение происходящее кажется мне неправильным, но память о том, что Он ушел, услужливо подтаскивает нужные картинки. Я глубоко дышу, пытаюсь поправить на себе порванное платье, но оно все равно слишком открыто для этих мест.

Чувствую южный взгляд мужчины на своей коже. Подобное бесстыдство для них – признак распущенности. Это антицивилизованность. Но я жертва. И платье порвано, да. Он же не узнает, что разорвала я его сама?

Я скороговоркой начинаю говорить по-французски, плакать и умолять меня не трогать. Раскрываю руку ладонью к нему в попытке отгородиться. Я знаю, как ведут себя женщины, пережившие акт насилия. Я знаю, как ведут себя женщины, которых удерживали против их воли. Искусно копирую их поведение.

Когда он снова наклоняется вперед, чтобы, видимо, поднять меня и прижать к себе, я начинаю драться и жалобно скулить, как побитая собака. Видимо, мои ногти вспарывают кожу его лица. Он отшатывается в сторону.

В полумраке он кажется вышедшим из пустыни джинном. Кожа смуглая, но идеальная, плотная, как на картинах, глаза, слегка миндалевидные, испуганные. Он невысокий, даже коренастый, фигура без лишних линий. Одет в местную полицейскую форму. Я и не помню, как подала сигнал бедствия и что там говорила. Все-таки стресс последнего года не пройдет так просто.

До меня вдруг начинает доходить, что все закончилось. Я плачу. Со стороны эти слезы могут казаться выражением боли или облегчения. Но внутри – это слезы тоски. Я так не хочу возвращаться в свой привычный серый мир.

Некоторое время спустя

Приглушенный голос Кристиана Бальмона было сложно с чем-то перепутать. В первое мгновение мне показалось, что начались слуховые галлюцинации. Но потом к ним прибавились визуальные, и я сбросила с себя остатки медикаментозного сна, приподнялась на постели, подтянув ноги к груди. Кристиан стоял у выхода из палаты и о чем-то говорил с врачом.

Мы явно еще в Каире. Он прилетел сюда? Так быстро? Ну конечно, он прилетел. Меня не было год. Все это время он меня искал, поднял на уши полицию Франции, выпал из рабочих процессов. Это же Кристиан. Он великолепен, и он любит меня. Правда, любит не той любовью, на которую я могла бы ответить с той же пылкостью. Но сейчас, кажется, я была рада.

Я судорожно оглянулась, как будто мой похититель мог обнаружиться где-то в глубине скомканных теней по углам, и тем самым привлекла внимание мужа. Кристиан оборвал разговор и развернулся. Его красивые глаза были печальны и пусты, но когда наши взгляды встретились, они вспыхнули.