Шрифт:
– Какие вопросы? – прочистив горло, напряженно уточняю я.
Это какой-то бред. Каким боком разведка Саудовской Аравии имеет отношение к гуманитарному грузу из Франции? Разумеется, я в курсе, что конфликт между саудитами и йеменскими хуситами тянется не одно десятилетие, но причем тут наша съёмочная группа? Мы сопровождали грузовики с продуктами питания и медикаментами в голодающую страну, а не колонну с боеприпасами для военных Йемена.
– Мне неизвестно в чем конкретно их обвиняют. Пикард и Девиль – французские поданные. Пусть ими занимаются соответствующие спецслужбы. Моя первостепенная задача – вы, Максим, и ваша безопасность. – заявляет Никитин. – Не думайте, что было легко договориться со службами Эр-Рияда о вашей депортации в Иран. Пришлось задействовать ГРУ [9] .
9
ГРУ – Главное управление Генерального штаба Вооружённых сил Российской Федерации.
– С чего вдруг такая повышенная забота о моей скромной персоне со стороны российских спецслужб? – я недоверчиво прищуриваюсь, снова тревожа свежие швы, наложенные на правую сторону лица.
– У вас весьма влиятельные покровители, Максим.
– Это какая-то ошибка, – скептически усмехнувшись, я отрицаю нелепое заявление.
– Ошибка исключена, – глядя на меня исподлобья, утверждает майор.
Пульсация в башке усиливается, в мыслях – полнейший кавардак. У меня нет и никогда не было никаких связей в органах. За три года я всего два раза появлялся в Москве и общался исключительно с членами семьи. Поэтому то, что говорит Никитин, звучит как полнейший абсурд.
– Кто? – сглотнув вязкую слюну, пытаюсь прояснить, о каких высокопоставленных покровителях речь.
– Ответы на подобные вопросы не входят в зону моей компетенции. Я всего лишь выполняю приказ.
Никитин переводит взгляд на свой телефон, где высвечивается входящее сообщение. Прочитав послание, майор меняется в лице и переключает свое внимание на меня. Смотрит изучающе и с особым пристрастием.
– Завтра вас доставят медицинским спецбортом в Бурденко [10] . Лечение продолжите там. Доктор Чамран подготовит вас к перелету.
10
Имеется в виду главный Военный Клинический Госпиталь им. академика Н. Н. Бурденко в Москве.
– Я под подозрением?
– Нет, – отрицательно качает головой Никитин, но я склонен придерживаться другого мнения.
– Место моей постоянной работы – Париж. Я могу продолжить лечением там.
– Вы вернетесь туда, как только выпишитесь из Бурденко.
– Я могу отказаться?
– Нет, – ледяная улыбка приподнимает уголки мясистых губ.
– А получить свой телефон?
– Ваш телефон и все материалы изъяты во время эвакуации в Джизан. Боюсь, что вернуть их не получится.
– Мне нужно связаться с офисом агентства и сообщить о случившемся, – настаиваю я.
– Они в курсе. Вам предоставлен бессрочный отпуск до конца реабилитации. – Майор резко поднимается, окидывая меня нечитаемым взглядом. – Всего доброго, Максим. Желаю вам легкого полета и скорейшего выздоровления.
Перелет я переношу сносно, пребывая в каком-то коматозном состоянии, блуждая между сном и явью. Перед посадкой в самолет, куда меня как немощного инвалида загрузили на носилках, молчаливая медсестра в хиджабе вколола мне лошадиную дозу снотворного. Подозреваю, что в шприце было что-то еще, влияющее на когнитивные способности. Мои эмоции словно приглушены, реакции заторможены, в мыслях штиль и пустота.
До Бурденко меня доставляют на вертолете, как важную, мать его, персону. Размещают в отдельной палате. Безучастно отмечаю, что конвоя за дверью нет. Не понимаю хорошо это или плохо. Мне все равно.
Пытаюсь сфокусироваться на какой-нибудь четкой мысли, но ни черта не выходит. Снова погружаюсь в полудрему, равнодушно наблюдая за суетящимися вокруг меня медиками в белых халатах. Они о чем-то оживленно переговариваются, проводя с моим телом безболезненные манипуляции.
Я не понимаю ни слова. Голоса доносятся до моего сознания сквозь белый шум, перекрывающий все остальные чувства. Безразлично предполагаю, что меня скорее всего накачали седативными препаратами, снижающими активность центральной нервной системы.
Очередное обследование длится около часа. Лица врачей сосредоточенные и серьезные, а у двух смазливых медсестричек – откровенно заинтересованные. Теряюсь в догадках – зачем мне целых две и орава врачей? Что за расточительство? Других пациентом что ли нет?
Медсестры резвой стайкой кружат вокруг меня, то заботливо поправляя подушку, то предлагая попить воды, то принести ужин. Благо, что не утку под зад. Такого позора я бы не пережил даже под воздействием седативных лекарств. Кажется, даже в образе мумии со шрамом я не утратил привлекательность для женского пола. Меня это ничуть не радует. Мне абсолютно похуй.
Когда консилиум в моей палате, наконец, заканчивается, и вся процессия в белом дружно вываливается за дверь, я с облегчением проваливаюсь в глубокий сон, наполненный разрозненными образами разрывающихся снарядов и отчаянными воплями раненных, зовущих на помощь. На зубах хрустит черный песок, надо мной склоняется окровавленное лицо Люка, горячие густые капли капают мне прямо в глаза, застилая обзор. Он что-то кричит, но его слова растворяются в оглушительном гуле творящегося вокруг хаоса.