Он обвёл всех тяжёлым взглядом и вдруг, резко опустив свой перст, указал им на фельдшера:

– Андрей Викторович Клюгин!

– Браво! – выдохнул Красновский, и все зааплодировали.

– Это совершенно верно! – подтвердил Рукавитинов.

– Андрей Викторович наш – кремень! – хлопала в ладоши тётушка.

– Друзья! – Дядюшка подошёл к столу и подняв свой бокал. – Я предлагаю поднять бокалы во здравие неутомимого и непоколебимого эскулапа наших хлябей и расселин, ревнителя здравого смысла и критического ума Андрея Викторовича Клюгина!

– Отлично! – Захмелевший Красновский склонился над столом, ища свой бокал, – отлично… я бы ещё добавил, – он нашёл бокал и поднял его нетвёрдой рукой, – что Андрей Викторович, хоть мы порой и ворчим на него, является тем критическим скальпелем, который частенько… да, да, частенько в спорах пускает нам стариковскую кровь.

– И тем самым поддерживает наше здоровье! – подхватил Антон Петрович. – За вас, Андрей Викторович!

Все потянулись бокалами к фельдшеру, который всё это время неподвижно сидел за столом, свесив голову на грудь. Как и Красновский, он сильно захмелел.

– Андрей Викторович! – окликнул его Антон Петрович. – Мы все пьём за вас!

Клюгин со вздохом поднял своё побледневшее лицо, взял бокал и стал медленно приподниматься.

Все стали чокаться с ним.

Клюгин молча кивал головой, глядя вниз и как будто неотвязно думая о чём-то другом. Роман последним коснулся его бокала своим и произнёс:

– Счастья вам, Андрей Викторович.

Клюгин поднял на него свой тусклый взгляд и сказал еле слышно:

– Я счастлив.

В это время в двери показались двое парней в кумачовых рубахах, тащивших за ручки большой трёхведёрный самовар. Третий парень нёс за ними два объёмистых заварных чайника.

– Ага, ага! – воскликнул дядюшка. – Давно забытые, под лёгким слоем пыли, черты заветные, вы вновь передо мной… Всё, всё по плану! А я и впрямь забыл, старый фанфарон! Татьяна Александровна, Роман Алексеевич, друзья, прошу к столу, к меднопузому ворчуну!

Все с оживлением стали занимать места за столом.

Самовар водрузили в центре стола, один из чайников взгромоздился ему на решётчатую голову. Девки в сарафанах тем временем уставили стол всевозможными вареньями, печеньями, пирожками и плюшками, оставив, однако, в центре рядом с самоваром просторное пустое место.

Когда девки вышли, Антон Петрович встал:

– Никита, подавай!

Все повернули головы к двери.

Из неё медленно и торжественно вышел Никита, по пояс заслонённый роскошным тортом, который он с трудом нёс на специальном круглом подносе.

– Ура – кудеснику! – крикнул Антон Петрович. – Шампанского! Шампанского!

Торт был водружён на стол, появилось шампанское, и дядюшка, приказав налить Никите, выпил, чокнувшись с ним, отчего улыбка на полудетском лице повара стала ещё блаженней и глаза его заблестели.

– Какое чудо! – по-детски улыбалась Татьяна, глядя на торт.

Торт был действительно чудесным и представлял собой шоколадную корзину с плодами, искусно сделанными из бисквитов, шоколада и разноцветных кремов. Сверху всей этой прелести на румяном бисквитном яблоке сидели, целуясь, два голубка, отлитых из белого шоколада.

Такие торты Роман видел и ел только в детстве, и волна знакомого детского восторга проснулась в нём, тем более что рядом так же восторгался другой ребёнок – Татьяна.

– Какое чудо! – повторила Татьяна и повернулась к Роману.

Лицо её было лицом девочки.

Роман провёл ладонью по щеке любимой.

– Я люблю тебя, моя девочка, – сказал он.

– Я жива тобой! – восторженно ответила она.

Глаза их, казалось, растворялись друг в друге, и всё окружающее исчезало, словно дым.

А вокруг по-прежнему царило веселье: захмелевшие радостные люди наперебой подсказывали Никите, как резать и делить торт, а он, стоя наготове с большим, похожим на мастерок каменщика ножом, примеривался, блаженно улыбаясь.

– Сбоку, сбоку режь!

– Голубков, голубков молодым сперва!

– Сразу посерёдке, а потом крестом!

– По яблочку, по яблочку срежь молодым!

– Друзья, прошу покорнейше, держите дистанцию, не сбивайте кудесника с толку!

Но советы продолжали сыпаться на повара. Наконец он решительно занёс нож над тортом и стал искусно резать его на тонкие высокие части.

Вскоре благодаря проворству Аксиньи, Поли и Гаши на десертных тарелках перед собравшимися выросли эти высокие нежные клинья, дразнящие прослойками крема, безе и разноцветного шоколада.