Молодым, конечно же, досталась куски с голубями.

– Ты знаешь, я хочу тебе сказать, – заговорила Татьяна. – Моя любовь к тебе – это совсем, совсем не то, чего я хотела все эти годы, о чём мечтала. Я мечтала совсем о другом, причём мечтала так сильно, с таким желанием, что и предположить не могла, что всё будет иначе. А сейчас… – она улыбнулась и покачала головой, – …сейчас всё просто совсем по-другому. Это так ново и так чудесно, что я… я просто ничего не понимаю…

Она замолчала, глядя на него глазами, полными любви и нежности.

– Я тоже ничего не понимаю, – произнёс Роман. – Но зато я знаю. И это – самое главное, это важнее всего. Я знаю всё о нас с тобой.

– И я знаю! – быстро и радостно ответила она. – И мне ничего не нужно, кроме этого знания. Потому что… я жива тобой.

– А я жив тобой, мой ангел, мой свет. Ты вернула мне жизнь, ты вернула мне сердце.

– Я люблю тебя, люблю тебя… – шептала Татьяна в истоме, закрывая глаза. Он взял её руку и, склонив голову, припал к ней долгим поцелуем.

Антон Петрович, с умилением глядя на молодых, приложил палец к губам, и громко говорящие и смеющиеся гости стали постепенно смолкать. Вскоре все замолчали и смотрели на молодых, которые, напротив, никого замечать не хотели.

Так продолжалось некоторое время, и вдруг тихий женский голос, появившись как бы ниоткуда, запел нежно и красиво:

Это пропела Лидия Константиновна. Она смотрела на молодых, в глазах её стояли слёзы.

Всё происходящее было до такой степени естественно и трогательно, что никто не захлопал восторженно, не закричал “браво”, все молча сидели, глядя на молодых. Посреди этого молчания медленно поднялся Куницын с бокалом в руке и произнёс тихо, но внятно:

– За любовь.

Все встали и выпили.

Вдруг со стороны луга раздалось робкое покашливание. Неподалёку от террасы возле кустов сирени стояли Фаддей Кузьмич Гирин, Аким и Савва. Крестьянская толпа же по-прежнему темнела за липами.

– Так, так… – Антон Петрович поставил пустой бокал, приложил салфетку к губам и повернулся к мужикам:

– Нуте-с, с чем пожаловали?

Привычным движением огладив бороду, Гирин заговорил:

– Мы, Антон Петрович, стало быть, от всего обчества как бы к вам. Прощения просят мужички. Каются.

– Каются? – переспросил дядюшка, делая знак Аксинье, чтобы она начала разливать чай.

– Каются, ох каются, – забормотал Савва, страдающе качая плешивой головой. – Бес попутал, вот и сцепились, а теперича прощеньица просят, чтоб не серчали на них, дураков.

– Не серчали? – Антон Петрович подмигнул Роману. – А ежели осерчаем?

– Не серчай, Антон Петрович! – заговорил Аким, подходя ближе к террасе и кланяясь в пояс. – На меня, дурака, серчай, я всю эту смуту затеял, а народ тутова ни при чём! Прости нас, дураков, ради дня такого, и вы, Татьяна Александровна, простите, и вы, Роман Лексеич!

– А у меня попросить прощения ты не собираешься? – воскликнула тётушка. Вместо ответа Аким опустился на колени и, коснувшись лбом земли, замер.

– Ну хватит, хватит! – махнул на него Антон Петрович. – Теперь, чай, не старые времена.

– Акимушка, встань, не доводи меня до слёз! – проговорила тётушка.

Аким медленно поднялся с колен. В его посерьёзневшем лице тем не менее чувствовалось лукавство.

– Да, брат, на колени падать вы все мастера! – весело заключил дядюшка. – Ну посуди сам, хорошо ли в такой день – и по мордасам бить?

– Не по-божески, ох не по-божески! – качал головой Фёдор Христофорович.

– М-да. – Дядюшка повернулся к молодым. – Что же с этими карбонари делать будем?

– Простите их, Антон Петрович, – сказала Татьяна.

– Простите, дядя, – вторил ей Роман.

– Прости, Антоша, – улыбалась тётушка.

Антон Петрович посмотрел на гостей.

– Простить! Простить! – заговорили все.

Антон Петрович поднялся и торжественно объявил:

– Прощаю!

Аким радостно повернулся назад и, махнув шапкой, крикнул:

– Проща-а-а-ет!

Радостный крик толпы долетел до террасы, и крестьяне повалили к дому.

Когда они подошли, Антон Петрович крикнул: