– Как хорошо! – воскликнула Татьяна, неотрывно глядя на луг.

– Ещё бы, Татьяна Александровна! – гордо приосанился Антон Петрович. – Когда русский народ гуляет – это всегда хорошо! Лучше и быть не может!

– Мне хочется быть там, с ними! – произнесла Татьяна, вставая.

– Конечно, конечно! – подхватил Антон Петрович. – Друзья, Татьяна Александровна совершенно права! Она предлагает нам присоединиться к народу и повеселиться.

– Отлично! – заворочался, вставая, Красновский.

– Танюша, какая ты умница! – умилялся Куницын, любуясь стоящей Таней. Хмель сделал его ещё добрее и счастливее, глаза его слезились.

– Боюсь я этих мужиков! – со смехом встала Красновская. – Наденька, вы пойдёте?

– А как же! Будем прыгать через огонь, представляете?

– Impossible! Вы – и через огонь?

– А что! – оживился Антон Петрович, сходя с террасы. – Разбежится, прыгнет и растает, как Снегурочка!

Все засмеялись.

Крестьяне, видя, что молодые и гости Воспенниковых сошли с террасы, повернулись к ним и, расступившись, освободили проход к кострам.

Роман взял Татьяну под руку, и они пошли первыми.

Крестьянская толпа шумно приветствовала их. Мужики, бабы, молодёжь – все кланялись, глядя с нескрываемым любопытством.

– Ну что, мужички, довольны? – громко спросил Антон Петрович.

– Довольны! Довольны! – дружно заговорили со всех сторон.

– А вы, бабы, довольны?

– Довольны, довольны, батюшка! – закричали бабы.

– Ну а коль довольны – что ж приутихли?!

Бабы засмеялись, и тут же одна из них – краснолицая, дородная – шагнула чуть вперёд и затянула:

Десятки крестьянских голосов сразу подхватили:

Близость поющей толпы подействовала на Романа, как и всегда, завораживающе, а Татьяна вся вздрогнула и замерла, сжав его руку

Бабы и девки пели, приплясывая и кружась, всполохи костров играли на их сарафанах и панёвах.

Вдруг баба, запевшая первой, взмахнула белым платочком и, не переставая петь, взяла за руку близстоящую бабу Та в свою очередь нашла руку своей подружки, а подружка с поклоном подала руку Лидии Константиновне. Лидия Константиновна с радостью приняла приглашение и левой рукой нашла руку Антона Петровича, который тут же схватил свободной рукой руку Надежды Георгиевны, которая, едва не вскрикнув, всё же нашла в себе силы протянуть руку Роману. Ему же не пришлось искать – их с Татьяной руки в этот день были неразлучны. Татьяна вздрогнула, словно почувствовала некий незримый ток, идущий по рукам, но, повинуясь правилам игры, тут же протянула свободную руку стоящему рядом Красновскому.

Баба с платочком тем временем двинулась к кострам, увлекая за собой хоровод. Крестьяне запели ещё громче, слитые воедино голоса колыхали ночной воздух:

Роман двигался как зачарованный, душа его растворялась в песне, он радостно сжимал руку Татьяны и смотрел вокруг, как ему было свойственно в подобные минуты – словно боясь что-то упустить из виду. А баба уже вела хоровод восьмёркой вокруг двух жарких костров, и взявшаяся за руки толпа послушно следовала за ней.

снова затянула ведущая, когда песня кончилась, и крестьяне дружно подхватили.

И песня пошла по новому кругу. Дважды обведя хоровод вокруг костров, баба засеменила к липам. Под ними было прохладно, и песня звучала глуше. Хоровод замелькал между стволами, оплетая их поющей пёстрой лентой.

– Барыня ты моя, сударыня ты моя! – голосила ведущая, обводя хоровод вокруг тёмных стволов и направляясь к кострам. Пёстрая людская лента струилась за ней. Вдруг, когда до костров оставалось шагов двадцать, ведущая пронзительно взвизгнула, отсоединилась от хоровода и, подхватив с боков подол панёвы, побежала к кострам.

Песня тут же стихла – по-видимому, большинство крестьян было готово к такому повороту.

Баба же с разбегу перепрыгнула через один костёр и сразу же – через другой, сверкнув над огнём кружевами юбки и крепкими икрами ног.

Едва она, отпустив подол, повернулась к остановившемуся хороводу, как крестьяне грянули:

Баба, что шла в хороводе сразу за ведущей, точно так же подхватила подол и, завизжав, побежала к кострам. Перепрыгнув через оба, она подошла к пританцовывающей ведущей и тоже стала пританцовывать, распевая: “Гори, гори ясно!”