– Адам Ильич! И в этом мы с тобой духовные братья! – воскликнул дядюшка.

– И в этом! – радостно подтвердил Куницын, и они обнялись под общий смех и рукоплескания.

– Даже я пробовала метать биты! – говорила Татьяна. – Это так увлекательно, но требует сноровки!

– Ты метала биты? – умиляясь и восхищаясь ею, сжимал Роман её руки. – Говори! Говори ещё что-нибудь, моя любовь!

– Я метала биты! – произнесла она, неотрывно глядя в его глаза.

– Я люблю тебя! – произнёс он так, словно любить её было мукой. – Я люблю тебя, я умру за тебя!

– Я жива тобой! – обняла она его. – Жива тобой!

И буду жить вечно! Вечно!

– Говори! Говори ещё! Говори о битах, о костре, о Парамоне, о чём хочешь! Говори, умоляю!

– Я всех, всех люблю! – страстно заговорила Татьяна. – И хочу, чтобы все любили друг друга и чтоб всем, всем было так же хорошо, как и нам!

– И небу, и траве, и звёздам? – спрашивал Роман, держа её за руки. – Всему-всему?

– И небу, и траве, и звёздам! И этим липам, которые я так полюбила сегодня!

– Ещё, ещё скажи мне, любовь моя! – умолял её Роман, не замечая никого и видя только прелестное лицо Татьяны.

– Я… я много-много хочу сказать тебе! – говорила она, задыхаясь от волнения, словно на сильном ветру. – Но мне кажется, что я никогда не смогу сказать тебе главного, самого главного! Ты не понимаешь меня?

– Как мне не понимать тебя?! Я знаю каждую твою клеточку, каждое движение души твоей! И я жив тобой так же, как и ты мною! Я люблю тебя и готов любить тебя всякой, всякой!

– А я… я… – выдохнула она и бессильно улыбнулась, – я не знаю слов, чтобы всё тебе сказать. А я хочу сказать тебе всё… И не могу…

– Ты всё можешь! – с уверенностью произнёс Роман. – И все слова тебе известны. И ты говоришь всё, и я слышу это. Ты мне веришь?

– Да, – тихо ответила она.

Они смотрели в глаза друг другу.

А вокруг всё было в движении – в центре луга, неподалёку от костров устанавливались четыре фонаря, Красновский с Рукавитиновым известкой намечали на земле квадрат, Антон Петрович снимал пиджак, громко распоряжаясь:

– Аким! Клади биты вот сюда! Только смотри, чтоб все гладкие были, мои, новых мне не надобно! Пётр Игнатьич! Николай Иванович! Рисуйте два квадрата! Будем парами швырять на соперничество, чтоб сразу видать – кто каков!

Крестьяне стояли полукругом за дядюшкой, многие из них были сильно пьяны и опустились на траву.

Вскоре оба квадрата были намечены извёсткой, и дядюшка нетерпеливо попросил Акима поставить на обоих свою любимую фигуру – “бабу в окошке”.

– Да поживей, братец! – повторял он, не очень ловко закатывая рукав рубашки на правой руке.

Видя его неловкость, тётушка стала помогать ему.

Аким выставил двух “баб” и, довольный, отошёл к кострам.

– Только полегче, Антоша, умоляю тебя! – просила тётушка.

Антон Петрович поплевал на руку, погладил биту:

– Ну-с, сударушка-битушка, дубовая подруженька, сослужи мне службу верную, покажи себя не скверною!

Поправив левой рукой пенсне, он выставил вперёд левую ногу, слегка наклонился и, плавным движением вытянув руку с битой, замер, прицеливаясь. Все тоже замерли.

– Лети, дубец, да будь молодец! – внятно, с чувством произнёс дядюшка и, мощно размахнувшись, метнул биту, присовокупив своё неизменное: – Гоп!

Пролетев положенные двадцать шагов, бита, ко всеобщему восторгу, снесла “бабу в окошке”, далеко разметав городки.

– Ага-га! – победоносно закричал дядюшка. – Есть ещё порох в пороховницах! Аким!

Аким подбежал с новой битой, дядюшка взял её, погладил, прилаживаясь, но вдруг, передумав, обернулся к толпе:

– Адам Ильич! Тряхни стариной!

Лесничий как будто ждал этого и вышел вперёд:

– Что ж, тряхнём!

Подмигнув молодожёнам, он взял протянутую дядюшкой биту.

– Бита славная, бита справная! – с лукавой улыбкой заключил он, погладив ручку биты, слегка выставил левую ногу и, прищурясь, посмотрел на фигуру в квадрате.

– Лети, дубинушка, да в серединушку! – произнес Куницын, размахнулся и пустил биту с такой силой, что многие в толпе ахнули.

Попав в самый низ фигуры, бита с громким треском разнесла её.