Глаза щипает, и я по-детски всхлипываю, прижимаюсь щекой к шее Лео, сглатываю сухим горлом.

– Ты знаешь, что произошло с твоей семьей, – говорю я, обнимая Шакала. – А я нет. Наверное, нужно узнать… чтобы отпустить.

– Я расскажу.

– Ты?

– Да, Эми.

– Откуда тебе знать?

– Твоя фамилия мне знакома. Сначала я думал, что совпадение… но нет. Проверил и убедился. Боюсь, тебе не понравится то, что я скажу. Но лучше ты услышишь от меня, чем от Шестерки, который тебя использует.

Я моргаю, отстраняясь. Лео стискивает меня сильнее, горячо выдыхает в губы, а я ежусь при мысли, что он копался в моей родословной.

– Не знаю, как сказать, – мечется Шакал. – И не понимаю, почему твоя бабушка не рассказала, чего ждет…

– О чем ты?

– Я меньше всего я хочу быть тем, кто разрушит твои мечты.

Лео отводит взгляд, его лицо каменеет, а это значит, что он хочет скрыть от меня свои эмоции, я уже достаточно изучила его мимику.

– Мечты? – удивляюсь я. – Мы о родителях моих говорим? Ты будто сломанный телевизор, на котором каждую секунду переключаются каналы. Скажи прямо!

– Как смотришь на то, чтобы тоже стать адвокатом? – задумчиво глядя в одну точку, говорит Лео.

– Ты издеваешься?

– Боюсь, тебе не стать ни судьей, ни прокурором, ни следователем, ни даже помощником…

– Да ясное дело, у меня же совсем нет связей, – фыркаю я.

– И секретарем вряд ли тебя возьмут.

– Чего? – смеюсь.

Лео вновь заглядывает в глаза, и от его взгляда я столбенею. А потом он говорит:

– Эми, твой отец был вором в законе.

– К-кем?

– Причем очень известным.

Я теряю голос. Сижу с раскрытым ртом и ничего не могу из себя выдавить. Лео продолжает:

– Я не раз видел его с Гительсонами. Его… трудно не заметить, эпатажный был мужчина. Да и они с дядей часто собирались, чтобы обсудить дела. И у него тоже была гетерохромия. Я удивлен, что тогда не понял… чья ты дочь. – Лео целует мою ладонь. – Прости. Я должен был тебе сразу рассказать.

– Я… но… бабушка говорила, она рассказывала… они держали магазины и…

– Твоя мама была хорошей женщиной, но полюбила… опасного человека.

– Если это правда… меня не возьмут в органы, в суды… никуда, так? – С ног до головы меня покрывает холодным потом. – На службу не берут тех, у кого родственники… преступники.

– Боюсь, что так. Официального запрета нет, но… не возьмут. А если и возьмут, то на мелкую должность. Как и меня, впрочем. Мой отец сидел. Не то чтобы я стремился на государственное поприще, но родственники-преступники – это клеймо. Даже если ты о нем не знаешь.

У меня кружится голова, я шатаюсь, и Лео перемещает меня на подушку. Я поворачиваюсь лицом к стене, поджимаю ноги и упираюсь взглядом в одну точку. Становится жутко холодно.

В один миг…

Несколько слов – и все планы на будущее разрушены.

Внутри меня медленно гаснет свет…

– Виктор должен был знать, – бормочу я, чувствуя, как Лео ложится рядом и обнимает меня. – Он знал и говорил, что поможет, он лгал… все это время он мне нагло врал. Прямо в лицо.

– Сожалею.

Лео целует меня в висок, прижимается плотнее. Мы дышим одним воздухом, слушаем сердцебиения друг друга, тонем в бесконечной тишине. Вслух я задаю вопрос, скорее, сама себе:

– Почему бабушка мне не рассказала?

– Я думал об этом, – говорит Лео, мягко поглаживая мою голову. – А потом представил, что у меня есть дочь и… вряд ли я бы смог ей сказать. И бабушка твоя не смогла. Я даже уверен, что кто-то из приближенных Лиса хотел взять тебя на воспитание, но бабушка сделала все, чтобы спрятать тебя подальше и забыть историю с криминалом, как страшный сон.

– Лис?

– Воровское погоняло, их часто образуют от фамилии.

– Боже…

Я закрываю глаза.

– У тебя все будет хорошо, – успокаивает Лео. – Обещаю.

– Почему его убили? Его ведь убили. Если он общался с твоим дядей Гительсоном, разве у него не было… защиты?

– На тот момент не было. Я не буду врать. Твой отец впал в немилость. В том числе и у моего дяди. Поэтому… когда его заказали, тот не стал мешать.

– Значит, твоя семья все-таки имеет отношение к смерти моей…