Венера со мной не разговаривает.

Лео исчез.

Когда он ушел, я заперла дверь, выключила телефон и три дня никуда не выходила. Сидела в мертвой тишине. Смотрела в стену. Я искала в интернете упоминания Лисовского, судебные дела по нему и поражалась, какая я идиотка. Столько лет все было под носом! А я не удосужилась поинтересоваться, кем были мои родители, даже имена их вслух не произносила. Это, наверное, самое ужасное – то огромное количество кричащих вещей, которые я не замечала.

Хотя…

Нет. Есть еще кое-что.

Любовь.

Кем бы ни был мой отец, а я смотрю на его фотографии и понимаю, что не злюсь, не презираю его. Возможно, так заложено природой? Безусловная любовь к родителям. Даже к такому мерзавцу.

А самое поразительное – это мысли, на которых я себя ловлю: убеждаю себя, что отец не виноват, что у него были причины таким быть, как и у Шакала; и глупости эти в голове не замолкают, они растут и множатся, словно сорняки. И ты уже не винишь отца. Но тебе все еще больно.

Будущего нет. И становится невыносимо, что в груди бьется сердце, а кожа обтягивает ребра…

Я сижу в аудитории, сжимая кулаки до такой степени, что ногти разрезают ладони.

А вокруг все как обычно.

Цимерман принимает экзамен по уголовному праву. У меня зачет автоматом. Я сижу одна на первой парте, пока студенты по очереди подходят к профессору, тянут билет и отвечают (вернее, мычат и мямлят).

Погода никакая. Снег почти растаял, оставил за собой океаны грязи, но ребята не теряют надежды и из углов выковыривают клочки зимы. Под окнами визг и топот: кто-то несется в университет, а его забивают грязными снежками.

Небо цвета размякшей газеты.

И мерзкая влажность.

Идеальный день для депрессии.

Длинноволосый парень по кличке Гамлет получает тройку, радуется и бежит на место, спотыкаясь на ступеньках к верхнему ряду. Следующим идет Дремотный. Я оборачиваюсь на него и цепляю взглядом Венеру. Дремотный сидит с ней. Подруга растерянно отводит глаза, шуршит листами пустой тетрадки. Учитывая, что Цимерман проверяет конспекты, ей экзамен не сдать, но она, видимо, надеется на чудо.

Я бы могла отдать ей свою тетрадь…

Профессор не смотрел мои конспекты и не знает почерка.

Отворачиваюсь.

Прошло две недели с того дня, когда я поругалась одновременно и с Лео, и с ней. Венера ни разу со мной не заговорила. Конечно, она не в курсе, но подруга бросила меня именно тогда, когда я больше всего в ней нуждаюсь, когда пробиваю третье дно, она бросила меня. И говорить с ней первая я не намерена. А тем более извиняться!

Дремотный закатывает рукава черной рубашки и водит ладонью над билетами. Профессор сидит, откинувшись назад. Его стул держится на задних ножках, и вся аудитория в предвкушении падения, но уже сорок минут грохота не случается, так что студенты молятся, потрошат конспекты и ждут моральной смерти. Каждый надеется получить хотя бы тройку.

Спустя минуту профессор сам берет билет со стола и вручает Дремотному со словами:

– Вселенная сделала выбор за вас, Руслан.

– Премного благодарен, о великая суть мироздания! – кривляется парень с поклоном.

– И что же мироздание вам послало? – вздыхает Цимерман, разглядывая ногти.

– Хищение предметов, имеющих особую ценность? – громко спрашивает Дремотный.

– Вы у меня интересуетесь? Или вы в наушнике?

– Как вы могли такое подумать обо мне! – оскорбляется парень. – Я честный человек!

– Хотите, чтобы я оглох? – рычит профессор. – Зачем орать?

– Я ничего не хочу в этой жизни, – громко заявляет Дремотный. – Признаться, я в ней совсем разочарован.

– У вас проблемы с понимаем человеческой речи?

– Боюсь, что так… думаю, если бы я понимал все, что мне говорят, у меня бы уже была девушка.

Цимерман хмыкает и прокашливается. Дремотный начинает отвечать на вопрос, рассказывая, что особую ценность для людей имеют материальные вещи, созданные всякими психами с букетом веселеньких заболеваний в медицинской карте, психов, в какой-то момент заразивших общество, не испытывающее любовь к размышлениям, своими сумасшедшими идеями и догмами, и чтобы – не дай бог! – за потерей творчества и умственных трудов старых психов не появились новые психи с идеями и опять не перевернули мир своей ересью, кража этих ценных предметов выделена в отдельную статью для устрашения особо активных граждан…

Речи Дремотного плывут на одном дыхании. Я едва успеваю понять, как его слова связаны между собой. Он тарахтит минут семь, накручивая на пальцы свои амулеты с иероглифами. Цимерман внимательно слушает. Когда парень заканчивает свою эпопею, профессор – ко всеобщему шоку – кивает и берет у него зачетку.

Вся аудитория сидит с раскрытыми ртами.

Я закатываю глаза, кладу голову на руки и смотрю в окно. Рядом с университетом проходит ярмарка. Продают сладости, безделушки и украшения к Новому году, до которого осталось всего ничего. У палатки ругается молодая пара. Они держат прозрачные коробочки с елочными игрушками. Я не слышу их спора, но и так ясно: скоро они возненавидят друг друга, потому как не могут прийти к согласию по поводу цвета украшений.