Потом она оказалась рядом с возницей, который покачивал свою паутину упряжи, упираясь ногами в передний бортик. Он воззрился на них, откинул назад голову в веселом узнавании и разинул рот. Она подумала было – не решил ли он, что знает ее? Вдруг такое чудо, что он из Милтона или Альмадена? Оливер придержал лошадей, два экипажа тряслись бок о бок, и возница дилижанса радостно закричал:

– Здорово, мистер Уорд! Вот бы сейчас в Старухином Рукаве искупаться, а?

– Деннис, – сказал Оливер, – это ты? Что ты на ледвиллской дороге делаешь? Заблудился?

– Что все на ней делают, то и я, – отозвался Деннис. – А что вы на ней делаете?

– Везу к себе жену.

– Э?..

Он перевел в почти полной темноте взгляд на Сюзан, и она слегка ему улыбнулась. Он временно лишился дара речи, а пассажиры подле него, над ним, в окнах позади него с великим интересом смотрели и слушали. За ними синели пространства между вершинами, по стенам каньона шли глубокие морщины, словно прочерченные мягким угольным карандашом. Коляска колыхалась и кренилась в разные стороны, Сюзан держалась, Оливер прощально поднял хлыст и стегнул лошадей. Оливер и Сюзан опередили дилижанс, оставили позади подъем и с четверть часа ехали бодро, чтобы оторваться подальше.

– Кто это был? – спросила Сюзан, почувствовав, что так он ей не скажет.

– Деннис Магуайр. Он правил дилижансом прошлой весной, это у нас была знаменитая поездка: тринадцать дней вместо четырех.

– А что значит “в Старухином Рукаве искупаться”?

– Мы застряли из-за разлива рек. Я тебе об этом не писал?

– Ты никогда мне ни о чем не пишешь. Ты только написал, что ехали долго, но не объяснил почему.

– Мы два дня ждали, чтобы вода сошла, но из-за дождя она только прибывала. Наконец мы вдвоем, я и один по фамилии Монтана, сели верхом, он на правую из средней пары, я на левую ведущую, и вперед через реку, без этого они артачились. Десять секунд – и все шесть лошадей плывут. Холодно? Еще как. Я оглядываюсь и вижу, как поплыла эта старая колымага, люди из нее на крышу полезли, ну прямо крысы из горящего амбара. Довольно весело было.

– Но ты справился.

– Нет, – сказал он. – Утонул в Старухином Рукаве в двадцать девять лет. Тело так и не нашли.

Небо позади его профиля стало синевато-серым над бледными снеговыми зубцами. Она не увидела его улыбки – казалось, услышала ее.

– Хорошо, что ты мне про это не написал, – сказала она. – Я бы перепугалась до смерти.

– По-моему, ты не так легко пугаешься на самом деле.

В темноте, вернее, при свете одних звезд она перестала пытаться что-нибудь увидеть. Все кости ныли от усталости, она расслабленно качалась, сгорбившись под одеялом и обернув ноги меховой полостью. У размытого участка дороги сидела в стылом оцепенении, пока Оливер зажигал фонарь и осматривал место. Она полностью отдала себя в его руки, она послушно вышла из коляски и плелась за ней, пока он вел лошадей через опасный участок.

– Хорошо, что темно и ты не видишь, – сказал он. – Это место как раз для “Леслиз”. Две разбитые повозки и три дохлые лошади ниже по склону.

– Долго нам еще ехать?

– До Фэрплея час, не больше.

Он правил одной рукой и обнимал ее другой. Ветер вздыхал и пришептывал, как некое потерянное создание. Темные силуэты хвойных деревьев упирались в небо, полное громадных холодных звезд. Лошади брели вперед, терпеливо и нескончаемо.

– Помнишь Похоронную Процессию? – спросила она после долгого молчания.

– Кого?

– Лошадь миссис Эллиот.

Он рассмеялся.

– Эти плохие, но не настолько. Потерпи, уже совсем скоро.

Они тащились по темной дороге, которая сама словно блуждала среди чего-то сотворенного лишь наполовину, – и вдруг за поворотом, обогнув заслон из деревьев, были встречены огнями и звуками. Улица поселка оказалась на удивление полна людьми. За каждой третьей из дверей, похоже, действовало питейное заведение, свет оттуда трапециями ложился на деревянные мостки, приподнятые над грязью. Она услышала – подумать только! – пианино. Из открытых дверей валил густой перемешанный мужской гомон.

– Тпру, – сказал Оливер. Его поднятый фонарь светил на бревенчатую стену и на край соломенной крыши. Он отдал ей вожжи. – Подожди минутку.

Он тяжело спрыгнул с коляски. Она сидела на высоком сиденье, слушая звуки поселка, долетавшие сзади с улицы, прислушиваясь к животным, которые топтались в скрытом от ее глаз загоне. Запрокинув голову и вглядываясь в темную синеву купола, усеянного миллионами огней, которые были крупнее и ярче всех звезд, что она когда-либо видела, она чувствовала, что горы дышат ей в лицо своим древним и пугающим холодом.

Открылась дверь, за ней горел фонарь, другой фонарь, качаясь, двинулся к ней, от него на доски ложились тени движущихся ног. Одна из лошадей фыркнула, и это был словно вздох ее собственного облегчения.

Конюх отцепил постромки и увел лошадей. Оливер помог Сюзан слезть, подхватил багаж, а фонарь отдал ей.

– Сможешь нести?

– Конечно.

– Мы в гостиницу, это пара шагов обратно.

Улица была грязная и изрытая колеями, но он повел Сюзан по ее середине, и она с благодарностью поняла, что он хочет держаться подальше от мужчин на дощатом тротуаре. Вывеска над окном, где от лампы на мостки падала тень пальмы в горшке, а внутри виднелись головы мужчин в шляпах, гласила: гостиница. Он ввел ее в помещение – там стоял дым, на стене висел американский флаг, с полдюжины мужчин курили, сидя на стульях, другие толпились в баре в соседней комнате, лампа отражалась в латунных плевательницах. Оробевшая, отупевшая от усталости, она стояла и моргала. Ей слышно было, как примолкли голоса, она почувствовала, что на нее смотрят. Она позволила Оливеру взять у нее фонарь.