Когда тётка ушла, Кориш поднялся и медленно побрёл в деревню. Осторожно, стараясь не шуметь, он открыл дверь и вошёл в избу.

Дома обедали. Густой запах молочной лапши ударил мальчику в нос. Кориш снова почувствовал, что голоден.

Семья у дяди Петра невелика; кроме Кориша, всего пять человек: сам дядя Пётр, тётка Оляна, их взрослый сын Микал, младший — Йыван и жена Микала — Начий. Йыван был любимцем тётки Оляны, мамкин баловень, лентяй и неженка, ему всё позволялось. Зато на долю Кориша доставались только ругань, тычки и затрещины. Он был в доме дяди Петра тем, кого в марийской поговорке называют костью, которая не влезает в котёл.

Одна Начий жалела сироту.

— Иди, Кориш, садись за стол, — сказала она, увидев вошедшего Кориша.

— Потом пожрёт, ничего с ним не случится, — проворчал дядя Пётр, бородатый старик со злым лицом. — Чай, не с работы пришёл.

— Не упрекайте мальчонку, отец, мал он ещё для работы...

— Ну, ты... Тоже заступница нашлась! — прикрикнул дядя на сноху.

Начий ничего не ответила, молча налила Коришу лапши в отдельную миску и поставила на стол. Кориш взял ложку и начал хлебать. Не успел он проглотить и трёх ложек, как растворилась дверь, и на пороге показалась тётка Оляна.

— Ах ты, дармоед! — закричала она с порога. — Скорее жрать сел, чтоб тебе подохнуть! Проспал гусей, а теперь жрёт, как опкын[1]!

Кориш подавился, бросил ложку на стол и, горько рыдая, выбежал во двор.

...За домом, в березняке, у дяди Петра стоял амбар, за амбаром было укромное местечко. Там Кориш построил себе из прутьев и соломы тесный шалаш. Когда у него случалось какое-нибудь горе, когда уж очень сильно тётка Оляна и дядя Пётр били и ругали его, Кориш спасался в своём шалаше. Летом здесь было прохладно, в холодные весенние и осенние дни — тепло. Залезет Кориш в своё тесное гнездо, выплачется, и легче станет. Потом зароется, бедняга, в сено и заснёт…

ОТЕЦ И МАТЬ

Это было давно, и Кориш знал об этом только по рассказам людей...

У деда Семёна было два сына: старший — Пётр, младший — Йогор. Пётр всё время жил при отце, а Йогора забрали в четырнадцатом году на германскую войну, и он воевал почти три года, до самой революции. Только в семнадцатом Йогор вернулся домой и вскоре женился.

Молодые поселились у деда Семёна. Но не прожили они и полугода, как дед Семён стал гнать сына.

— Забирай свою красавицу, и ступайте отсюда, — сказал дед Семён Йогору. — Живите как знаете. Дам я вам старую баньку — почините под дом... Ну, ещё берите сараюшку. Больше ничего с меня не спрашивай, всё равно не дам, потому что нету тут ничего тобой заработанного. Это мы с Петром хребет гнули, пока ты в армии служил. А вы с женой молодые — проживёте. Глядишь, и разбогатеете...

Йогор не пал духом и не повесил голову. Ушли они с женой в старую баньку и стали жить своим домом.

Молодые дружно взялись за работу. Собрав урожай на своей полоске, нанимались к людям. Зимой Йогор уходил на заработки в город, жена как могла подрабатывала в деревне: ходила к соседям молотить, пряла, вышивала.

И вот однажды ранней весной Йогор вернулся из города с купленной лошадью. Потом отстроили дом, поставили сарай и мало-помалу стали жить не хуже людей.

Молодая жена родила Йогору белоголовую девочку Ануш и ожидала второго ребёнка.

В 1919 году Йогора призвали в Красную Армию. Он собрался не мешкая и на прощание сказал жене:

— Теперь, Олюш, время такое — надо идти воевать, потому что воюем мы не за царя и богачей, а за трудовой народ и советскую власть, за то, чтобы мы хорошо жили... — Йогор обнял жену и добавил: — Смотри хорошенько за дочкой и не слушай тёмных деревенских бабок...

После того как ушёл Йогор, жена вскоре получила от него три письма — и всё. И больше не было о нём никаких известий: пропал, как в воду канул.

Трудно пришлось солдатке. Вся мужская работа легла на её плечи. А тут ещё четыре месяца спустя она родила сына. Мальчика она назвала Коришем: так хотел муж.

Жить стало труднее. Но Олюш работала не покладая рук и кое-как сводила концы с концами. Да и соседи — добрые души — помогали ей вспахать, посеять, зимой дров из лесу привезти.

Бывало, вернётся она вечером домой, приласкает детей, и её бедная жизнь кажется ей не такой горькой. Уложит она детей, а сама сидит до петухов за прялкой, прядёт и тихо напевает (Кориш и теперь помнит эту нежную материнскую песню).

«Маленькие мои, когда же вы только подрастёте? — скажет, бывало, мать. — Были бы вы большие, отдохнули бы мои ручки-ноженьки. Только бы дождаться, дотерпеть, когда вы вырастете!»

Но не пришлось ей увидеть своих детей взрослыми...

Шла весна 1922 года. Прошлый год был неурожайный, и в деревнях голодали. У богачей ещё водился хлеб, а бедняки давно уже, с зимы, ели запасённую осенью лебеду и липовую кору.

Мать несла Коришу и Ануш каждую выпрошенную у соседей крошку хлеба, каждую найденную в мокром погребе завалявшуюся редьку. Сама она почти ничего не ела и едва двигалась.