Кориш хотел ещё немного поспать, но сон пропал.

— Ну, уселись? Чего ждёте? — донесся со двора голос дяди Петра. — Трогай...

Тыр-рге! — заскрипела телега. Кыпте-гопто! Кыпте-гопто! — тронулась и пошла лошадь.

«Ведь сегодня воскресенье, — вдруг вспомнил Кориш. — Дядя Пётр поехал на базар».

Кориш глубоко вздохнул: ему тоже хотелось на базар.

Сон ушёл совсем. Кориш сбросил азям, потянулся, прогоняя лень, и, словно кошка шурша соломой, выбрался из хлева.

Остановившись у дверей, Кориш прислушался. В доме кто-то ходил, из открытого окна доносился запах горячих масляных блинов. Кориш сглотнул голодную слюну.

«Кто остался дома?» — подумал Кориш и нерешительно, с опаской приоткрыл дверь.

В избе была одна Начий, и мальчик переступил порог.

— Выспался, Кориш? — спросила Начий. — Теперь иди умойся, вчера-то ты без бани остался. И рубашка у тебя грязная и рваная. Возьми бельишко, что в сенях висит, и переоденься.

Кориш умылся холодной водой, переменил одежду и вошёл в избу.

— Вот и хорошо, — сказала Начий, ставя на стол горку горячих блинов. — Теперь ешь блины. Садись скорее, а то ещё, не дай бог, придёт тётка Оляна...

Кориш принялся за блины. Он ел и улыбался. Он радовался блинам, а ещё больше человеческой ласке.

— Начий, а Йывана взяли на базар? — спросил Кориш.

— Взяли... Тебе тоже на базар хочется?

— Ой, как хочется!

Начий с жалостью и сочувствием взглянула на Кориша и вздохнула:

— Ешь, Кориш, ешь досыта. А потом иди поиграй.

— Я к ребятам пойду играть. Васлий будет комиссаром, а мы — красноармейцы. На той неделе играли в войну на огороде у бабушка Водыровой — ни одного лопуха не оставили, всё побили.

— Опять этот урод своё брюхо набивает! — заорала неожиданно вошедшая в избу тётка Оляна. — Что ты кормишь этого дармоеда? — напустилась она на Начий. — Сын он тебе, что ли?

— Не морить же голодом сироту! — сердито отозвалась Начий. — Вон сколько блинов осталось. Скирду из них, что ли, складывать собираешься?

— Цыц, невестка! Ты кому так отвечаешь? Ишь, хозяйка какая... Смотрю я на тебя — совсем баба испортилась. Знаю, чьим умом живёшь: всё жена Сапана мутит. Женские собрания собираете, речи всякие говорите, какой-то «спектак» смотрите... Куда только твой муж глядит?

— Народ ходит, а мне нельзя, да?

Видя, что ссора заваривается не на шутку, Кориш хотел было убежать, но его остановил окрик обозлённой тётки:

— Стой, чёртов сын, куда удираешь?!

— Пусть мальчишка пойдёт поиграет, ведь сегодня воскресенье.

— Поиграет, говоришь?.. Как бы не так! Пусть дома сидит, я пойду на коноплю гляну, давно не была там. Ты, невестка, сходи в Корембак, к Покле Кузьминой. Она ещё весной заняла три рубля и не отдаёт до сих пор. А Кориш пусть остаётся: дом сторожит да за цыплятами смотрит. Коршуны что-то повадились летать.

Тётка Оляна взяла палку и пошла к двери. На пороге она обернулась и погрозила Коришу палкой:

— Смотри! Если что, я тебе покажу!..

Тётка Оляна ушла.

— У-у, ведьма! — с сердцем сказала Начий ей вслед.

Потом оделась и тоже ушла.

Кориш остался один. «Когда я буду большим, а тётка Оляна совсем одряхлеет, ни за что не стану ей помогать... — думает Кориш. — А Начий справлю новые лапти и каждое воскресенье буду приносить калаян».

Кориш сел перед раскрытым окном и стал смотреть на улицу.

Тихий ветер колышет веточки на рябине. В густой листве свистят и щебечут птицы. С ветки на ветку порхают недавно вылетевшие из скворечника скворчата. Над домом стрелой носятся ласточки, хватая на лету мух и бабочек. «Быть бы мне ласточкой!» — подумал Кориш, следя за их быстрым полётом, и как-то сами собой вспомнились слова песни: «Быстрая ласточка — старший братец мой...», и Кориш потихоньку запел:

Серый селезень — родный батюшка,

Нету батюшки у меня.

Его крылышки — родна матушка,

Нету матушки у меня.

Быстра ласточка — старший братец мой,

Только братца нет у меня.

Крылья ласточки — то невестушка.

А невестка есть,

Есть одна у меня.

Кориш поднял глаза вверх и взглянул на небо. По ясному небу плыли облака. Иногда какое-нибудь облако набегало на солнце, и тогда оно вспыхивало огнём. Облака были самого разного вида и цвета: одни словно серые каменные горы, другие как пушистые белые овцы, а вон облако — до чего похоже на человеческое лицо! Вон нос, глаза, большой рот, а на затылке — собранные в завиток волосы... Ну, прямо — тётка Оляна. Другое облако бежит куда-то разинув рот — это дядя Пётр...