Пиалче рассказала о Янисе и Йыване, когда и где они были взяты под стражу.

— Один — латыш, — добавила она робко. — Янис, по фамилии Крейтусс.

— Тебе-то, черемиске[6], зачем латыш нужен? — грубо крикнул человек из окошка и захлопнул дверь, не дослушав.

К растерявшейся Пиалче сквозь толпу пробралась такая же молоденькая девушка.

— Кирилл Иваныч, машинист, взят вместе с твоим Янисом, — сказала она. — Второй день прошу о свидании — не разрешают. Меня Анютой звать, может, слыхала? Была в прислугах у Мигыты Гаврилыча, а последние месяцы убирала и готовила у Кирилла Иваныча...

Анюта, когда жила в богатом доме, всем напоминала птичку, попавшую в клетку. Не зря держал ее Мигыта у себя. Он, совсем потерявший совесть, задумал ее соблазнить. Обещал на ней жениться, бросить старую, надоевшую жену, сулил ей золотые горы, счастливую, радостную жизнь. Но когда услышал от Анюты, что она должна стать матерью, охладел к ней. Правда, виду не показывал, но изо всех сил старался убедить ее, что ребенок пока не нужен. Он унижался, ломая себя, льстил, клялся в вечной любви. Сулил ей распрекрасное будущее и наконец, пообещал неуступчивой девушке немедленно сделать ее обладательницей всего его состояния. Только просил подождать с ребенком. Слово дал связать свою судьбу с ее судьбой навеки, как только она вернется домой от знахарки.

Анюта давно уже ни во что не верила, но наконец, согласилась — с ребенком подождать. Мигыта сам разыскал старуху знахарку. Но чем-то повредила ей старая ведьма — Анюта резко изменилась. Светлые глаза ее поблекли, румянец исчез, кожа пожелтела. Никто бы не узнал в ней прежнюю красавицу. Когда Анюта вернулась, в доме Мигыты уже хозяйничала юная, такая же голубоглазая, такая же красивая девушка, какой была Анюта еще так недавно. Тут она окончательно убедилась, что обманута. «Что же делать? Как быть? Куда деваться?» О, как требовался ей дельный совет! А кто мог помочь? Не было родителей, родственников, близких подруг. Да и сил не так уж много. И она решила поступить, как когда-то Сандай... Села на крутом берегу реки. Всю свою жизнь перебрала по дням. И уже прощалась в душе с веселым горячим солнцем, с цветами сочных лугов, с сосновым бором.

Анюта сорвала ромашку, погладила цветком свои бледные от перенесенных мук губы, поблекшее лицо. А кукушка посылала ей из лесу свою немудреную песню, отчаянно, будто торопясь, насчитывала ей годы жизни. В предсказание легкомысленной птицы она никогда не верила, но сейчас слушала, как бывало и раньше, сколько раз прозвучит «ку-ку!». Тридцать семь раз!

— Если верить, мне суждено прожить еще тридцать семь лет, — сказала она вслух. — Ошибаешься ты, кукушечка! — Анюта горько усмехнулась. — Прервутся сегодня эти присужденные мне богом годы! Глупая моя доверчивость! Великий боже, не осуди меня за грехи! Я ведь любила Мигыту и верила ему. Не нужно мне его богатства. Надеялась только на счастье с мужем. Думала, дети у меня будут, семья. Ведь он только подождать уговаривал. Проклинаю его! Пошли ему, всевышний, долгую-долгую жизнь! Пусть здравствует до тех пор, пока сам себе ненавистен станет. Исполни мое желание, бог мой!

Анюта поднялась, развязала платок, махнула им на прощанье и бросилась в бурлящий водоворот. Завихрилась, заискрилась река. Но владыка реки не принял в свои объятия девушку, тут же вытолкнул ее на поверхность...

— Где это я? — спросила Анюта, приходя в сознание.

— Дома, у друзей, — ответил Кирилл Иваныч. — Пока здесь жить будешь.

Кирилл Иваныч рыбачил на берегу Ветлуги. Он видел издали, что кто-то тонет. Анюте повезло — ее спас хороший человек, успокоил, снова вселил веру в жизнь, в доброту людскую...

Давно перегорела ее любовь к Мигыте, только воспоминание о нем иногда нет-нет да кольнет сердце иголочкой...

Вернувшись из города, где наконец добилась свидания, Анюта долго бродила по лесу. Как только стало темнеть, притаилась в кустах у дома Мигыты. По двору ходили работники. Негромко скулила собака. Анна внимательно наблюдала за домом и двором, пока не стало совсем темно. Ни с кем не посоветовалась — сама решила отомстить. Не столько ради себя, сколько ради Кирилла Иваныча, Яниса и Йывана, брошенных в тюрьму по воле Мигыты. Пиалче она сказала, что должна на несколько дней отлучиться. И теперь украдкой наблюдает за домом когда-то оскорбившего ее Мигыты.

«Не спят еще, — глядя на свет керосиновой лампы, сказала она себе. — Ну, и мне спешить некуда, у меня еще есть время...»

Жизнь в доме замирала. Анна притаилась, боясь пошевелиться. Лишь изредка налетал легкий ветерок, тихо шелестел листьями. Наконец свет погас, наступила полная тишина. И такая темень, что не различим был дом, скрытый деревьями. И Анюте в одно мгновение показалось, что, кроме темной ночи, звезд на небе и ее самой, одинокой, обиженной, никого и нет на свете. Даже глупая собака не лает, петухи забыли напомнить людям о наступлении полуночи. Ей было страшно и холодно.

Анюта подождала часок и осторожно двинулась к дому, боясь споткнуться, наступить на сучок...

Вдруг дом Мигыты озарился ярким пламенем. Огонь охватил стены со всех сторон, подбирался к крыше. Сухое дерево трещало, гигантским костром освещая то часть леса, примыкавшего ко двору, то огород позади дома. Кудахтали куры, громко мычала корова. Языки пламени, казалось, уже достигли небес. По двору беспорядочно бегали люди.

Анюта издали наблюдала за пожаром.

— Красиво горит, — шептала она, а у самой в глазах отражались блики огня. — Вот дура-то, пыталась утопиться! Нужно мстить! Мстить! Зачем лишать себя жизни? Она еще пригодится...