В ответ Нежельский что-то неясно пробормотал. Скорей всего он не до конца понимал, что происходит.

Мазуревичуте подошла к нему и помогла встать со стула.

— Иван Михайлович, обопритесь на меня, мы пойдем к вам в номер, — сказала литовка.

Обняв его за талию, она повела Нежельского к выходу. Антон зло посмотрел им вслед.

— Мы с тобой еще поговорим, мерзкий старикашка, — процедил он сквозь зубы. — Да и с тобой — тоже.

Мазуревичуте довела Нежельского до его номера, достала из его кармана пиджака ключи и открыла дверь. Затем аккуратно положила мужчину на кровать. Нежельский не сопротивлялся, только все время что-то неясно бормотал. Она разбирала только отдельные слова, к ее удивлению несколько раз он повторил имя «Феликс».

Мазуревичуте хотела уже уйти, но ее остановил Нежельский.

— Рута, очень прошу, не уходите, не оставляйте меня одного.

Мазуревичуте присела на стул.

— Я не уйду, посижу с вами, Иван Михайлович.

Нежельский заплакал. Это было так неожиданно, что в первые секунды она не поверила своим глазам. Они были знакомы много лет, но ничего подобного Мазуревичуте еще не видела.

— Что с вами, Иван Михайлович? — встревожилась она. — Вам плохо? Позвать Марию Анатольевну?

Нежельский решительно замотал головой.

— Рута, вы меня презираете?

— Почему я вас должна презирать?

— А я себя презираю.

— Это в вас говорит алкоголь, Иван Михайлович.

— Да, алкоголь, — согласился Нежельский. — Только он говорит правду.

— Вы сейчас не в том состоянии, когда можете определять, что правда, а что нет. Вам надо отдохнуть, поспать до обеда. Потом вкусно и плотно поесть — и все будет выглядеть в другом свете.

— О чем вы говорите, Рута, о каком обеде. Я только что решил… — Он замолчал.

— Что вы решили, Иван Михайлович? — не без тревоги спросила Мазуревичуте.

Некоторое время он угрюмо молчал.

— Раз я не смог достойно прожить жизнь, я должен достойно из нее уйти. Разве я не прав? — посмотрел он на нее.

— Вы прожили и до сих пор живете достойной жизнью. А слабости и грехи есть у всех. Это не причина для таких выводов.

— Не надо меня утешать. Феликс прав, я совершил главное в жизни предательство — предательство самого себя. Его нельзя простить.

— Вы преувеличиваете, Иван Михайлович. Возможно, и были кое-какие отступления и слабости, но вы сейчас чересчур критично настроены к самому себе. А себя в первую очередь надо любить.

— Мне не за что себя любить, — мрачно возразил Нежельский. — Все люди чрезмерно снисходительны к самим себе. Но когда говоришь с Феликсом, от этого снисхождения остается одни ошметки. Я бы очень хотел еще выпить. Прошу вас, Рута, принесите водку.

Мазуревичуте отрицательно покачала головой.

— С вас достаточно. Я не врач, но понимаю, как вредно вам пить. Да еще в таких количествах.

Нежельский бросил на Мазуревичуте взгляд, которым он еще ни разу не смотрел на нее.

— Вы совершаете, Рута, роковую ошибку. Если я буду трезвым, то шанс, что совершу что-то ужасное, только вырастает. Ну, как, пойдете?

— Я лучше скажу за Каманиным. Это полезней. — Она встала.

— Сядьте, очень прошу, сядьте, — взмолился Нежельский. — Феликс — человек, которого я меньше всего хочу сейчас видеть. Мне нечего ему сказать, я полностью опустошен.

— Я вам не верю, Иван Михайлович. И все, кто вас знает, никогда в это не поверят.

— Вы думаете, меня кто-нибудь знает, — усмехнулся Нежельский. — Это все обман. Обманывал других, обманывал себя. Даже вас обманывал. А хотите, признаюсь? Я вас давно люблю. Лучше женщины в своей жизни я не встречал.

Мазуревичуте испытала некоторое смущение. Не то, что его признание было для нее неожиданным, но оно прозвучала в крайне неподходящий момент. Ему сейчас нужно думать совсем о другом.

— Я очень тронута, Иван Михайлович, вашими словами, — сказала Мазуревичуте. — Но вы всегда сильно преувеличивали мои достоинства. Я самая обычная женщина.

— Нет, это не так, — вдруг как-то не очень разборчиво проговорил Нежельский.

Она внимательно посмотрела на него и обнаружила, что он засыпает. Это свое действие оказывала принятая большая доля алкоголя. Еще через минуту он громко засопел.

Несколько минут она молча продолжала сидеть, желая убедиться, что Нежельский крепко спит и в ближайшее время не проснется. Затем встала и, стараясь не шуметь, вышла из номера.