Он пошел по балкону кошмаров. Дверь в его конце вела на небольшую площадку с лестницей на крышу. Когда он открыл дверь, в лицо ему ударил порыв ветра, и дверь захлопнулась за его спиной. Палмер натянул платок на нос и рот, хотя нанос в этот день был слабым, и поднялся в сад.

Сад был одной из немногих вещей в «Медовой норе», к которым он не питал ненависти, и одной из очень немногих во всем Спрингстоне, которые изменились к лучшему после падения стены. Старые гидропонные сады в пескоскребах погибли вместе со зданиями – а ведь они давали большую часть продовольствия. Те, кто остался в Спрингстоне, теперь полагались на собственные сады, ставили ловушки на животных, направлялись к садам на западе и редким оазисам на севере… а также в «Медовую нору». Ее крыша после катастрофы стала самым большим открытым пространством, и там уже имелись сады, почти полностью удовлетворявшие нужды заведения. Появились желающие устранить повреждения, чтобы город получал больше продуктов. Сохранившиеся стеклянные панели стали новым защитным барьером против песка с наветренной стороны. Теперь сад даже сделался многоярусным, как в пескоскребах: насаждения располагались на трех уровнях.

Палмер стал искать глазами Лилию среди тех, кто ухаживал за садом, и наконец увидел ее маленькую фигурку на подветренной стене: она сидела спиной к остальным, болтая ногами. «Увиливает от работы», – раздраженно подумал Палмер. Он относился к Лилии иначе, чем его братья: Роб ее обожал, а Коннер, похоже, терпел, но Палмеру было невыносимо даже думать о ней, а тем более – смотреть на нее.

Он подошел ближе и уже собрался крикнуть сквозь шум ветра, что ужин готов, но тут заметил, что Лилия, похоже, считает что-то, находящееся вдали: сгибает пальцы на вытянутой руке, один за другим, разгибает и начинает сначала. Не в силах сдержать любопытство, Палмер остановился рядом с ней и взглянул в ту сторону.

Он не сразу понял, что глаза Лилии закрыты. Девочка опустила платок на шею, а другой рукой зажимала нос. Казалось, будто она медитирует, но ее щеки были надуты, как у дюнной крысы, добравшейся до запасов зерна. До Палмера наконец дошло, что она задерживает дыхание, считая на пальцах, – упражнение, популярное среди дайверов. Правда, большинство их давно уже не нуждалось в том, чтобы зажимать нос и надувать щеки.

Палмер недовольно поморщился. Лилия не была дайвером. Его уже тошнило от рассказов о том, как ей пришлось пробираться под какой-то канавой или ручьем, чтобы добраться до Спрингстона, как их отец учил ее нырять, как она помогла ему сделать костюм. Возможно, Лилия не нравилась ему из-за того, что считала себя тем, кем на самом деле не являлась. Дайвинг был правом, которое следовало заслужить, а не рядовым умением.

Со злостью глядя на Лилию, он понял, что прошло какое-то время. Начала ли она заново? Кажется, она не делала нового вдоха.

– Эй! Ужин готов, – сказал он.

Глаза девочки открылись, по крайней мере один. Она все так же зажимала нос, надув щеки и считая.

– Так и будешь сидеть всю ночь? – спросил он. Лилия пожала плечами. Не притворялась ли она? – Знаешь, вовсе незачем зажимать нос. Можно просто им не дышать.

Лилия отрицательно покачала головой. Палмер поднял руки:

– Ладно. В общем, спускайся, когда закончишь.

Палмер направился прочь, чувствуя, что она смотрит ему вслед. Сделав несколько шагов, он вновь повернулся к девочке и спросил:

– Какой твой рекорд?

Лилия больше не считала на пальцах, но все еще не дышала. Палмер надеялся, что сбил ее со счета. Она подняла руку и показала один палец, будто говоря: «Погоди секунду, и я тебе скажу». Потом выбросила сразу пять пальцев.

– Пять минут? – переспросил Палмер, шагнув к ней. – Неплохо для начинающего, но пять минут в неподвижности превращаются в две, когда ты ныряешь и движешься.

Ему вдруг пришло в голову, что это упражнение ей наверняка показал отец, который точно так же учил нырять его самого и Вик. Именно из-за этого, а также из-за невнятных слов матери он избегал Лилию. Не потому, что она пыталась изображать из себя дайвера. И не потому, что она говорила с тем же странным акцентом, что и тип, который бросил его умирать. А потому, что Лилия самим своим существованием напоминала, что их отец не погиб, пересекая Ничейную землю. Он добрался до другой стороны, остался там, бросив свою семью, спал с чужой женщиной, зачал другого ребенка…

Лилия снова покачала головой и подняла палец, словно собиралась возразить, а затем показала сразу пять. Палмер не сразу понял, что она имеет в виду. Эти секунды показались ему вечностью.

– Пятнадцать минут? – спросил он.

Несмотря на надутые щеки и зажатый нос, Лилия сумела улыбнуться.

– Может, начнем? – спросил Коннер, умоляюще глядя на остальных. Его рука с ложкой лапши зависла над миской.

– Когда заявится Роб, – ответила Роза. – Именно поэтому мне хотелось бы, чтобы ты за ним присматривал.

– Вдруг он забыл, какой сегодня день? – сказала Лилия. – Или решил не приходить.

– С ним все в порядке, – ответил Коннер. – Скорее всего, заработался. Но у меня еда стынет.

– Можешь помочь заправить баллоны, если очень хочется чем-нибудь занять себя, – предложила Роза. Она заметила, что Палмер прищурился и неотрывно глядит на Лилию поверх кружки с пивом.

– Как долго ты пробудешь в городе? – спросила мать у Палмера. – И как дела в Лоу-Пэбе?