Словно Самсон, пытающийся вырваться из предательских пут, парень вдруг засветился жизнью, соскакивая на конец дивана и выпячивая вперёд грудь.

— НЕТ! — рявкнул он так, что у Оли от неожиданности подпрыгнуло и заколотилось сердце, а Владимир на долю секунды сжал сложенные одна над другой руки.

Юрка со злостью глянул на Олю, а потом, с не меньшей — на отца.

Но тот, не поведя бровью, выдержал его. А потом перевёл внимание на Ольгу.

— Попробовать можно, — заключил он. — Антитела у тебя вроде распадаются только при изъятии. Но процедуру можно проводить и напрямую, без изъятия. Но сама понимаешь — гарантий нет никаких. Для всех.

Он особенно выделил голосом последнее слово. И виртуозно-коротким жестом, опускаясь в глубину кресла, дал понять, что аудиенция окончена.

Ольга на ватноватых ногах поднялась и машинально сделала шаг к дверям. Не зная, пойдёт ли с ней Юрка. Или останется доказывать что-то отцу. Или вообще останется и больше никогда не выйдет с ней на связь. Всё, что должно будет случиться дальше, оставалось для неё тайной, скрытой той самой паутиной какого-то противного паука. Или паучихи. Они — злее.

У самого порога за спиной раздались шаги. Если прислушаться — Юркины. И Оля, припомнив миф об Орфее и Эвридике, не оборачивалась ни на лестнице, ни на выходе из дома. Суеверная и иррациональная тревога. Впрочем, вся тревога, наверное, такая.

На улице было душно. И пасмурно, перед грозой. Где-то далеко не очень весело покрикивали птицы. Но дышать всё равно стало легче. А небесная серость почти сияла.

Неудобно изогнутая скамейка ужасно-коричневого цвета будто для того и создана — бухнуться на неё посильнее, чтобы раздался жалостный древесный скрип. Усесться поглубже — неудобно. Закинуть одну ногу на другую. Ещё хуже. На зло всем и вся бухнуться локтем на железный подлокотник и, хоть и задело нервы, всё равно остаться в таком положении. Запах сигарет из урны рядом — как раз в тему.

Юрка, наверное, решил весь день изображать деревянного болванчика. Вон, идеально ровно уселся на другой край скамейки и замер, будто позируя невидимому художнику. Натурщик хренов. Бесит…

Как же неудобно сидеть.

— Извини, а когда ты собирался мне рассказать? — вроде как вежливо начала Оля, но на середине фразы голос предательски подпрыгнул. — Когда началось бы слабоумие, и ты начал путать меня с кружкой?

— ЗАТКНИСЬ!

Крикнул Юра так резко и громко, что Оля подпрыгнула. И опасливо покосилась на ожившего вдруг парня, лицо которого стало таким злым, словно рядом с ней посадили исчадие ада. Или она сама стала для него исчадием ада.

Голова парня заметно ушла в плечи, и Юрка отвёл взгляд, сжав при этом зубы. Ему и самому стало явно не по себе.

И Оля медленно откинула тяжёлую голову на изгиб скамеечной спинки. Равнодушно-сизое небо распласталось над головой. В глазах начало жечь.

Наверное, этот момент никогда не закончится.

— Извини… — едва слышно раздалось справа.

Оля не сразу выделила эти звуки из общего уличного фона. Не сразу поняла, что произносит их Юрка. И что относятся они к ней.

На её лице тут же что-то смягчилось. И даже на небе проскочила белёсая прогалина.

— Пошли домой? — очень устало предложила она и всей спиной ощутила, как хочется её расслабить и упасть на что-нибудь мягкое. Или хотя бы не на деревянные бруски скамейки. Позвонки болят.

Интересно, Юра ещё когда-нибудь пошутит по поводу её возраста? И вообще — сколько он ещё сможет шутить?..

Пустота внутри неприятно сошлась в сердце. И в открывающееся отчаяние появился соблазн кануть. Спас только скрип скамейки — Юрка встал и посмотрел на неё. Пришлось тоже подниматься — это же она предложила куда-то идти. В бедро что-то кольнуло, и Оля машинально сунула руку в карман.

Тонкая подкладочная ткань не выдержала такой жизни и протёрлась. Подставляя кожу под острый край старого фантика от конфеты. Оля не без раздражения извлекла его на свет. Краем глаза скользнула по иностранному названию — «Doute»[1]. И швырнула ненужную бумажку в удобно подставленную для этого урну.

***

Эта ночь выдалась самой тягучей и тихой, какую Оля только могла припомнить. Даже те, что тянулись после той папиной операции и неизвестности, вспоминались ей легче. Просто лежишь, не спишь и пытаешься чем-то занять голову, чтобы скоротать время. Сейчас же коротать время — нечем.

Юрка в соседней комнате тоже не спит. Старается ворочаться тише, чтобы не скрипеть пружинами, чем безбожно себя и выдаёт. А Оля то натягивает тонкое одеяло по самую шею, то скидывает его прямо на пол. Потом беспомощно шариться в его поисках, потому что зябко. И так — по кругу.

Разум не спокоен, и телу не улечься.

С папой тогда всё выправилось. И беспокойство, кажущееся в моменте непроглядно-чёрным, напрочь рассеялось из памяти.

А теперь так не будет. И рассвет, наверное, никогда не наступит. А если и наступит, то после бессонной ночи не наступит новый день. Потому что не кончился предыдущий.