– Простите… Но преподобный не любит, когда его отвлекают во время подготовки к мессе. Мне придется попросить вас уйти и вернуться позже.

– Преподобный Грэхем!

Вдруг послышался треск открывающегося замка, и за ней показался преподобный. Он поприветствовал Миллера, не отпуская ручки двери:

– Агент Миллер? Случилось что-то не терпящее отлагательств?

Преподобный Грэхем был мужчиной лет пятидесяти, с седыми волосами и бородой. Он был одет в узкие серые штаны со стрелками, темные ботинки, свитер с треугольным вырезом, из которого выглядывала белая рубашка, застегнутая на все пуговицы так, что она, казалось, мешала ему дышать.

– Мне нужно поговорить с вами.

– О… Об Эллисон? Какое несчастье. Эта девочка была… Сущей радостью. Она не заслужила такого конца. Но пути Господни… Вы знаете. Так говорим мы, верующие. Мы не понимаем жизни и уж тем более смерти, когда она так трагична и забирает столь юных.

– Это насчет Джины. Джины Пебблз. Она училась здесь. Как и Эллисон. Вероятно, обеих постигла одна и та же участь. Я пытаюсь найти то, что мы тогда упустили.

– Джина Пебблз? – Лицо преподобного приняло удивленное выражение, и затем он продолжил: – Я сейчас занят, мистер Миллер. У меня нет времени. Попросите о встрече с миссис Малькольм. Я прослежу, чтобы вам выделили окошко. Сейчас у нас много работы: экзамены, аттестация местного совета по образованию.

– Я знаю, что у вас сейчас месса, но это важно. Всего десять минут.

Преподобный заколебался и обернулся. За ним Миллер смог разглядеть часть кабинета: напротив директорского стола сидела девочка-подросток с прямыми каштановыми волосами, в плиссированной юбке в клетку.

– Ты не против, если мы продолжим позже? – спросил преподобный у девочки.

Она молча качнула головой, встала и вышла из кабинета, пройдя мимо Миллера, который проводил ее удивленным взглядом.

– Пожалуйста, проходите. И покончим с этим, – сказал преподобный Грэхем.

Огонь танцует, даже если ты на него не смотришь.

– Что это было, Мирен? – набросился на нее профессор, как только они вышли из дома Пебблзов. Его разозлило ее поведение. – Что тебе вообще в голову взбрело? Все шло хорошо. Нам удалось кое-что узнать. Они начали открываться. Где та журналистка, которую я знаю? Когда ты разговариваешь с кем-то и задаешь вопросы, ты должна забыть всю ту мерзость, что тебе пришлось вынести. Тебе, как никому, это известно.

– Не читай мне нотаций, Джим.

– Всем нам приходилось несладко, Мирен. Всем. Но это не значит, что надо выносить свои проблемы на всеобщее обозрение. Нужно держать себя в руках.

– Они моральные уроды, и кто-то должен был им это сказать. Они избили Джину за это? Бога ради… Мы все в молодости совершали безумные поступки. И это никому не дает права… Рушить наши жизни и делать из нас жертв только потому, что мы женщины.

– Твоя работа заключается не в том, чтобы воспитывать людей, Мирен. Ты должна открыть миру правду о Джине и Эллисон. Выяснить, что они скрывают, и пролить на это свет. Мир сам будет говорить за тебя. Он изменится, если увидит, какая грязь скрывается за правдой. Тебе нужно только найти ее и рассказать о ней так хорошо, как только сможешь.

– Это чушь собачья, Джим. Не стоило мне звать тебя с собой. У меня такое ощущение, что ты… Обращаешься со мной как с ребенком. А теперь ты вздумал читать мне лекции. Чтоб ты знал, единственный журналист среди нас – это я.

– Вот как? Если б не я, они бы тебя даже на порог не пустили. Ты не внушаешь доверия, Мирен. Я спас твою задницу. Ты ведешь себя слишком…

Профессор уже собирался произнести то, что вертелось у него на языке, но слова повисли в воздухе. Он понял, что Мирен этого не заслуживала.

– Говори, – в ярости накинулась на него Мирен. – Договаривай немедленно.

– Нет, Мирен… Давай успокоимся, ладно?

– Ты чертов трус, – в озлоблении бросила она.

– Оставим это, Мирен. Это ни к чему не приведет.

Она фыркнула. Ее гнев было не остановить.

– Вот почему твоя жена тебя бросила, Джим. Ты слабак, который никому не может дать отпор, – произнесла она, не думая о том, как больно ранят его эти слова.

Такие дротики обычно слишком острые, и их бросают с закрытыми глазами.

– Что ты можешь понимать о моих отношениях с женой? Ты ничего не знаешь о причинах нашего расставания. Ничего. И то, что ты рассержена, не дает тебе права говорить с другими так, будто они сделаны из камня. Не все люди похожи на тебя. Не все могут на все наплевать. Твоя травма для тебя центр вселенной. Я всегда был на твоей стороне. Всегда. Ты попала в «Манхэттен пресс» благодаря мне.

– Проваливай, – обиженно приказала она.

Профессор понял, что, обороняясь, он использовал то же оружие, что и она, и попытался отступить, но напрасно. Когда ссора доходит до такой степени, каждое слово превращается в нож, режущий в обе стороны.