Бедная, бедная девочка! Где она сейчас, маленькая, беспомощная, такая родная и такая далекая? Жива ли?.. О, нет, даже мысль об этом не имела права на существование, не говоря уже о каких бы то ни было вопросах, хотя бы и обращенных к самому себе. Жива — иначе все, все, все теряло смысл.

В памяти внезапно всплыли последние слова Свирского. «День сюрпризов для вас только начался». Им вдруг овладела дикая ярость, какая-то животная жажда крови. Он убьет этого мерзавца! Прямо сейчас, сию минуту, вернется назад, в их великосветский притон, и снесет ему башку, размозжит череп, затопчет ногами! Выпотрошит, как последнюю свинью! А потом доберется и до Орлова. Эти подонки не имеют права жить.

Не имеют. И не будут — в этом он готов был поклясться. Однако таким путем он не спасет Катюшу, напротив, подвергнет ее жизнь еще большему риску. А жизнью ее рисковать он не имел права.

Мир вновь обретал свои привычные очертания. Он огляделся — и вдруг почувствовал, как откуда-то изнутри, из самых потаенных глубин его существа поднимается, растет что-то мощное, могучее, некий сгусток энергии, концентрат воли, разума, силы.

Голова была совершенно ясной, мысли работали быстро и четко.

Действовать! Действовать с умом, тщательно взвешивая каждый свой шаг. Только он один может спасти Катюшу, свою маленькую девочку. И он спасет ее, спасет несмотря ни на что, даже если весь мир вокруг него рухнет, сгинет, полетит в тартарары, ко всем чертям.

Однако прежде всего он должен был узнать, что же в конце концов хочет от него Свирский. Сергей был уверен: этот мерзавец не заставит себя долго ждать и наверняка скоро объявится. Слишком долго держать в заложницах маленькую девочку — это весьма и весьма рискованно.

Он остановился. В десятый раз перечитал телеграмму. «Твой друг», — гласила подпись. Твой друг. Друг, который всегда готов прийти на помощь, в любую минуту, даже самую страшную. «Немедленно выезжаю». Он уже едет, уже в пути, уже мчится ему на помощь.

Сергей понимал: в этой ситуации без твердой, надежной руки друга ему не обойтись. Оставалось только ждать.

Он направился к дому. В пустую, холодную квартиру, возвращаться в которую совсем не хотелось. Что он скажет Тамаре Павловне? Правду? Нет, правду он сказать не мог.

Войдя в свой подъезд, едва освещенный вздрагивающим светом люминесцентной лампы, он тяжело зашагал по ступенькам. Ехать на лифте почему-то не было желания. Он шагал и думал, какая же все-таки подлая эта штука — жизнь.

А, может быть, заявить в милицию? Как никак, криминал налицо: похищен ребенок. Однако, что он сможет доказать? Указать на Свирского как на похитителя? Глупо. Тот от всего откажется. «Какая девочка? Не знаю я никакой девочки. Вы что на меня повесить собираетесь? На меня, заслуженного хирурга и представителя самой гуманной профессии! Ростовский? Какой Ростовский? В первый раз слышу. Что? Почка? Никакой операции я не делал. Это же абсурд, чистейшей воды абсурд! И наветы господина Ростовского. Требую привлечения его к ответственности за клевету на честного человека!» Да никто его заявления всерьез и не примет. Да, девочку они будут искать, это их обязанность — только не там, где нужно. И не найдут. Объявят без вести пропавшей. Покажут ее фотографию по всем каналам ТВ. «Ушла из дома… в последний раз ее видели… если кто-нибудь что-то знает… просьба сообщить по телефонам…» Не дай Бог, еще Тамару Павловну к ответственности притянут как наиболее вероятного похитителя! Нет, в милицию заявлять нельзя. Тем более, что этим можно только все испортить. Кто знает, как поведет себя тогда Свирский и что ждет в этом случае Катюшу? Нет, риск здесь недопустим…

Еще один пролет — и он дома. Однако «день сюрпризов» продолжался: на ступеньках, возле его двери, сидел Павел Смирнов.

Рядом, в двух шагах от него, валялась более чем наполовину опорожненная бутылка «Смирновской». Павел сидел, уронив голову на грудь, что-то мычал и слегка покачивался из стороны в сторону. Звук шагов поднимавшегося по лестнице Сергея заставил его медленно поднять голову.

Он был в стельку пьян. Его мутный взгляд медленно сфокусировался на Сергее. Павел шумно выдохнул, икнул и, едва ворочая языком, сказал, всего только два слова:

— Лариса умерла.

Когда человека долго бьют, он в конце концов перестает ощущать удары. Боль как бы притупляется, возникает своего рода привычка к боли.

Сергей достиг именно такого состояния. Слова, произнесенные Павлом, застряли где-то в барабанных перепонках, лишь слегка царапнув его мозг. Нет, он услышал их, не мог не услышать — однако смысл их каким-то странным образом ускользал от него, словно произнесены они были на чужом, незнакомом языке. Единственное, что он почувствовал, это страшную, безмерную, безграничную душевную усталость, граничащую с абсолютной апатией.

Ноги сами собой подкосились, и он медленно опустился на ступеньку рядом с Павлом.

— Повтори, — тихо сказал он.

— Ларисы… — Павел всхлипнул, — больше нет. П-понимаешь? Нету больше нашей Ларочки…

Он шмыгнул носом, голова его вновь упала на грудь, плечи затряслись в беззвучных рыданиях.

Сергей сидел и невидящим, отрешенным взглядом смотрел в пустоту. Мозг его был полностью заблокирован, душа окуталась плотным непроницаемым коконом. Страшная истина отторгалась им, разбивалась о стену абсолютного невосприятия.