Арман не сдержал смешка – то же самое говорил им Берингар, то же или очень похожее. Хартманн приподнял брови, но переспрашивать не стал.

– Да, как-то так. Это что касается науки и веры, хотя на них-то всё и держится… то, что лежит на поверхности, то, что видят все. Я смотрю немного шире, к счастью. Вы ведь застали Наполеона?

– Застал, – ответил сбитый с толку Арман. Они что, на уроке истории? Тут он осознал не только свою ошибку, но и ту самую ограниченность мировоззрения, о которой говорил Хартманн. – Я был ребёнком.

– Точно-точно. Очень жаль. Так вот, как вы думаете, почему он так далеко зашёл? – Посол не стал дожидаться ответа. – Без нашего брата там не обошлось, молодой человек. Наполеон показал, как человек может завладеть немалой частью мира… разумеется, не один, но такое количество союзников! Такие поразительные военные успехи! Жаль, что империя так скоро рухнула, но ведь где рухнула одна империя, может появиться и другая. Не хочу обидеть лично вас, но не только у французов есть потенциал.

– Только брата? – переспросил Арман. Он не хотел слышать того, к чему клонил Хартманн; слова о французах его вовсе не задели, в детстве он и вовсе не знал, как себя называть – часть швейцарских земель переходила из рук в руки, однако в последнее время было слишком много разговоров о национальном самосознании магов. Хартманн, сидящий в окружении портретов прусских королей, без слов подтверждал его мысли.

– Что? А, ну да… Если бы женщины – я имею в виду, НАШИ женщины, – воевали, всё решалось бы быстро и чисто… Я не верю в то, что женщина не способна развязать войну, – уточнил Хартманн, как будто Арман спрашивал. – Разумеется, они по природе своей создают, но мне не нравится дополнение к этой фразе «а не разрушают». Позвольте, одно совершенно не исключает другого, да и в истории найдётся не один пример. Вы согласны?

– Согласен, – сказал он, думая об Адель. Отсюда, из обманчиво уютного кабинета на берегу реки Шпрее, в центре Берлина, сестра казалась призраком прошлого – обманчиво счастливого и недосягаемого.

– Отлично. Я всё-таки к тому, что так уж вышло, что воюют у нас по большей части мужчины; когда объединяются величайшие людские умы и величайшие магические силы, можно изменить мир… Тут, конечно, не обходится без всяких мелочей вроде человеческой воли или личной удачи, как в парадоксе стрелка.

Хартманн крепко задумался, потеряв интерес к разговору. Его взгляд рассеянно блуждал по столу, и Арман ни на секунду не поверил в этот образ выпавшего из реальности стареющего больного человека.

– Я думал, это прозвучит глупо, но теперь не до конца понимаю границы ваших намерений, – сказал Арман, слегка повысив голос, и посол встрепенулся, словно отвлёкся по-настоящему. – Вы что же, хотите захватить мир?

Сбылись худшие ожидания Армана: после этих слов Хартманн не рассмеялся, упрекая его в наивности, а только хмыкнул.

– Ну, мир слишком велик, как нам уже известно. Всё-таки девятнадцатый век на дворе. То, что работает в одной его части, никому не нужно в другой, но в целом… Есть кое-что, чем я хотел бы овладеть. Знаете, в чём была ошибка Наполеона? Он позарился на слишком большой кусок. Когда объединились такие силы, как Пруссия и Россия, это стало совсем уж очевидно, а до этого момента всё шло не так уж плохо. Не без внутренних проблем, сами понимаете… но надо и меру знать. Дело не в объёме, вовсе нет, дело в общности. Нельзя требовать одного и того же от волка и орла – да, они оба хищники, но подход к ним нужен совершенно разный.

Для самого Армана всё это выглядело совсем иначе: теперь ему казалось, будто он смотрел на ту войну из-под земли, в то время как Хартманн, принявший в воображении облик прусского орла, парил где-то высоко. Наверняка без него не обошлось и подписание мира. Об участии магов Арман знал совсем немного, но этого хватило, чтобы сделать такой вывод: раз Юрген сражался при Ватерлоо, почему бы Хартманну не присутствовать в Вене?

– И зачем вам в этом деле книга?

Вопросов было куда больше, но все они пролегали в той пропасти, которая разделяла молодого человека и стареющего, опыт в высших кругах и опыт в катакомбах, сироту и вдовца. Арман понимал, что прежде вёл ту самую обособленную и замкнутую жизнь колдуна, но не чувствовал в том своей вины – он никогда не собирался вершить судьбы мира, самым важным было найти кров и крышу над головой, денег на завтрашний день, защитить сестру. Окажись он в прошлом с нынешними знаниями, принял бы те же самые решения без оглядки на большой мир. Война… для кого-то – хладнокровный раздел территорий, изменение государственных границ, для кого-то – патрули в разграбленных городах, бесконечный бег в никуда и преследования. Как будто им не хватало преследований, которым подвергалась ведьма-мать.

– Подумайте сами, – упрекнул его Хартманн. – У вас получится, я знаю.

Арман послушно начал отвечать, и какая-то часть его взбунтовалась против такой покорности. А другая понимала, что они всё ещё не подобрались к самому страшному и подчиниться подобной просьбе – не унизительно и не опасно. Не слишком он легко поддался чужому обаянию? Чужим неозвученным угрозам? Стоит быть осторожнее: метафорическое ружьё смотрело прямо в грудь.

– Возможно, магическая мощь, – перечислял он. Хартманн кивал каждый раз, когда Арман попадал в точку, ни дать ни взять гордый учитель. – Власть в мире магов – безусловно. Полагаю, вы надеетесь, что предмет с такой мощью поможет вам поправить здоровье…

– Потрясающе! – воскликнул Хартманн, разволновавшись, как будто от ответов Армана зависела его жизнь, а не наоборот. – Нет, я же говорил, вы соображаете. Как вы к этому пришли?

– На балу была… было много сильных ведьм, – Арман в последний момент передумал говорить о бабушке Милоша. Если Хартманн знает, знает и без него. – Накопление магической мощи я уже упоминал, отвечая на ваш вопрос. Может быть, книга чародеяний даст тот же эффект…

Может, и нет. Может, она станет опасной, как передержанное лекарство становится ядом, и взорвётся, подумал Арман с мрачной надеждой.