Проходят секунды, а он, по какой-то причине, остается стоять на месте.

— Спасибо, Бенни.

Лия прерывает свое молчание. Ради гребаного Бенджамина.

— Ты не должен так с ним обращаться. Он не сделал ничего плохого, — говорит она, когда он уходит.

— Я здесь не для того, чтобы заводить друзей. Он выполнил свою работу и не нуждается в похлопывании по спине.

Я пристегиваю ремень безопасности и жду, что Лия сделает то же самое. Но она снова замолкает, уставившись в окно. Я прикусываю язык, чертовски хорошо зная, что, если упомяну об этом, это станет еще одним поводом для наших споров, чего мы никогда не делали в прошлом. И я ненавижу это.

Но когда первые толчки турбулентности раскачивают самолет настолько, что она соскальзывает с одного края своего сиденья на другой, я больше не могу сдерживаться.

— Пристегнись, Лия.

Она не набрасывается. Вместо этого ерзает, как будто что-то ищет.

— Черт, мой телефон. Должно быть, я оставила его в туалете.

Вскочив на ноги, она бросается бежать, но ее быстро отбрасывает назад еще один сильный толчок. Я отстегиваю ремень безопасности и делаю выпад, ловя ее прежде, чем она упадет на пол. К сожалению, моя спина ударяется о край сиденья, частично выбивая воздух из легких.

— Боже мой, Михаил. Ты в порядке?

— Черт, — стону от боли, но пока она не ранена, это стоит ушиба или сломанного ребра. — Я в порядке.

Лия пытается вырваться из моих объятий, но я крепко держу и поднимаюсь на ноги, держа ее. Нам удается без происшествий добраться до моего кресла, и я натягиваю ремень, чтобы ее тело поместилось у меня на коленях.

— Прости. Но тебе не следовало этого делать. Что, если бы ты вместо этого ударился головой? И Михаил…почему я у тебя на коленях?

— Но я не ударился головой. И ты здесь, потому что ты упрямая, и я не хочу, чтобы ты снова сбежала и пострадала.

Интересно, слышит ли она, как быстро колотится мое сердце? Это как ровный бас в моей груди.

— Урок усвоен, — бормочет она, когда я заправляю прядь волос ей за ухо.

— Лучше перестраховаться, чем потом сожалеть.

Мой большой палец касается ее подбородка, затем скользит по губе, и, Боже, я чертовски хочу поцеловать ее.

— Takaya upryamaya i takaya krasivaya.

Ресницы Лии трепещут, когда она наклоняется навстречу моему прикосновению.

— Ya bol’she ne tvoya krasavitsa.

Мои глаза встречаются с ее.

— Ты выучила русский? — спрашиваю я.

— Da.

Мои щеки горят, и я понимаю, что это от того, что так чертовски широко улыбаюсь.

— Что заставило тебя захотеть это сделать?

Она пожимает плечами.

— Мне было скучно, и я подумала, что, если когда-нибудь увижу тебя снова, что может быть лучшей местью, чем проклинать тебя на твоем родном языке.

Я наклоняю голову и смеюсь.

— Туше. И, вероятно, я это заслужил.

— Вероятно.

Вихрь эмоций бушует во мне. Я знаю, что должен отпустить ее не только в этот момент, но я не могу заставить себя сделать это. Пока нет.

— Наверное, будет безопаснее, если я сяду на свое место, — говорит она, потянувшись к защелке.

Но я хватаю ее за руку и качаю головой.

— Со мной ты всегда в безопасности, и я не могу так рисковать. В данный момент ты мой партнер.

Она закрывает глаза и глубоко вздыхает.

— Я скучала по тебе.

— Лия…

— Не хочу, чтобы ты думал, что я приехала сюда, чтобы попытаться возродить то, что у нас было. Я приехала чтобы закончить, Михаил. Потому что воспоминания о тебе все еще преследуют меня.

Я вытираю слезу с уголка ее губ.

— Раньше мы разговаривали каждый день. Ты был моим лучшим другом. А потом, в один прекрасный день, ты исчез. Так что мне пришлось уехать.

Невысказанная боль в ее глазах пронзает меня насквозь, свежая и резкая, как в тот день, когда мы попрощались.

— Черт возьми, Лия… Я никогда не хотел причинить тебе боль. Но я чувствовал, что у меня связаны руки, — говорю я, обхватывая ладонями ее лицо.

— Ты позволил моему отцу, моему брату, своей семье… разлучить нас. Я хотела быть достойной, чтобы ты выбрал меня.

Я утыкаюсь лбом ей в грудь и сжимаю ее бедра.

— Krasivaya, — говорю я. — Черт возьми, правда. Вот чего ты не понимаешь. Долгое время я видел только тебя.

Тихий вздох срывается с ее губ, и прежде чем успеваю остановить себя, я целую ее так, как не мог целовать четыре гребаных года. Я притягиваю ее ближе, и этого все еще недостаточно.