— Леш, ни хера себе вы нагородили! — он продолжает говорить, как будто бы меня не слышит.

— Талантливо, а главное, синхронно, очень слаженно! Я — с Ольгой, а батя — со своей любимой женой, — усмехаюсь и подмигиваю ему. — По-смирновски, с охренеть каким размахом. Старший так орал, что я думал, он голосом развалит дом.

— Из-за Климовой, что ли? Он, — Морозов начинает тише говорить, — ее не одобряет? Против? Или…

— Как раз наоборот, — вздыхаю и растираю двумя пальцами переносицу. — Батя не одобряет наши секреты и мою детективную жилку, тем более что перед нашим грандиозным отъездом с ним был как раз об этом тоже не совсем приятный разговор. Я обещал не врать, не скрывать, но, видимо, страх разоблачения или просто дурость оказались на порядок выше. Потом он не одобряет, как частный случай, цитирую — «сыновий неискоренимый дебилизм», потом он с каких-то херов заподозрил материнский тайный план чуть ли не в измене Смирновскому семейному кодексу, и, в качестве вишенки на торте, объявил долгосрочный бойкот. Правда, исключительно мне! Но, как говорится, слава Богу, потому что я не вынесу, если еще родители войдут в семейное пике.

— А у вас там весело, Смирняга! — охренеть какое замечание вставляет.

— Да, просто обхохочешься, Зверина. Зашибись! Плюс еще, как говорят, до кучки, наш младшенький Серега подкладывает не маленьких проблем. Я вот должен был к нему поехать — проведать и наставить на путь истинный младшего брата, но теперь на запланированном вояже — жирный Олин крест. Никуда не сдвинусь, пока мы не выясним и не устаканим наши хлипенькие взаимоотношения.

— Она не отпускает, что ли?

— Я ее не отпущу! Дай выпить, — в воздухе ловлю курсирующую на соседний стол бутылку. — Морозов!

— Стоп, ЛешА! Я говорю «стоп». Перестань! К спиртному больше не подпущу!

Как отец узнал про Климову? Да мать с потрохами сдала нас. Женщины — имя им опасность! Ну, что с них взять? Она увидела на моем столе с большим трудом добытую информацию об этом Диме, потом нечаянно сболтнула, что Климова и Черненький — огромная любовь навек, затем еще пару раз случайно проговорилась, а я ей невпопад ответил, а папа был тут как тут, не спал и зорко за нашими переговорами следил. И понеслась!

— Макс, Максик, Максимочка, Максюша, звериный кулинарный царь? — поскуливаю.

— Чего тебе еще, герой невидимого фронта? Прелестно! Я от этих новостей долго, видимо, не отойду.

— А у вас переночевать можно? — напрашиваюсь, как бездомный, на ночлег. — Пожалуйста, пожалуйста. Я тебя очень прошу!

— Увы, но нет, я вынужден в этом отказать!

— Своему лучшему другу? — выстраиваю жалкий вид и заглядываю ему в глаза. — А я бы никогда с тобой так не поступил, Зверина.

— Извини. Нельзя, — Зверь разводит в стороны руки и пожимает плечами. — У тебя, братик, есть свой дом. Там мягкая кровать, там все условия, там твоя родня. Езжай туда!

— Я там больше не живу, — бурчу. — Я бы с удовольствием поехал к себе, да ты ключи, козел, забрал, а на такси на море — вот, вообще, не комильфо. Согласись, Зверек? Да и бабок жалко. Долго, медленно и финансово затратно.

И не соврал ведь! После ошеломительного концерта по заявкам от старшего Смирнова, его хмурого выражения лица и молчаливого поведения по отношению ко мне впоследствии, я вынужденно и очень временно, надеюсь на последнее, сдрыснул на однокомнатную съемную квартиру. Живу один, а сплю на чужих простынях.

— Могу дать ключи от своей халупы, — Морозов предлагает. — Если не возражаешь и тебя такое помещение устроит?

— Блядь! Я вам что, бомж? Ты меня в кладовку сразу засели? Чего ты мелочишься, в самом деле?

— Мое дело — предложить, Смирнов, а твое — по-видимому, отказаться.

— Спасибо за поддержку и понимание, мой крестный брат. Твое великодушие я вовек не забуду.

— Не ерничай, ЛешА! Сказал же, что не могу пригласить, — опускает взгляд вниз. — Ты пьян, а у меня маленький ребенок и впечатлительная молодая жена.

— Ну да, ну да. Если бы не знал, кто она такая, может быть, и повелся на все, что ты только что тут рассказал. Но, — вздыхаю, — я еще немного посижу и на хер отсюда уеду. За меня не переживай.

У Зверя сейчас такая сочувствующая рожа, словно он по мне панихиду уже служит:

— Максим, ей-богу, перестань.

— Что произошло?

Не буду говорить — сам себе зарок дал, как на Конституции поклялся и к Святому Писанию прикипел душой и телом.

— Какая разница? Все, что случилось, то случилось и уже прошло — забыли. Я извлек урок, как в детстве, — клянусь, что больше так не буду. Не о чем там говорить. Прекращаем балаган.

— Ну, как знаешь, брат!

Морозов вскидывает руку и смотрит на часы:

— По-моему, уже пора. Поздно, мы с тобой тут засиделись.

— Ты иди, а я еще немного полежу, — прикрываю веки.

— Уверен? Лежать надумал? — Макс не торопится вставать из-за стола. — Еще не все тут выпил? Решил во всей красе показать себя?

— А что у меня есть выбор? Там меня все равно никто не ждет. Сегодня я нажрусь, а завтра высплюсь. И буду свеженький и бодренький, как молодой огурчик!

— Я не знаю — тебе лучше знать. Я про выбор, если что. Но на твоем месте…