— Олечка, — шепчу и пытаюсь обнять девчонку. — Ну, ты чего? Иди сюда.

Щека горит, остатки вискаря еще играют, Климова всхлипывает и эпилептически дрожит.

— Переживаешь, как мы тут с тобой уживемся? Не стоит! Я места много не займу. Слышишь, одалиска? Я — компактный, хоть и чересчур большой, — обнимаю ее за плечи и плотно прижимаю к себе. — Буду помогать по хозяйству — все умею. Ты же знаешь, кто мой отец? Пожарная закалка, одалиска. Три мужика в одном доме для бедной отцовской крохи — тот еще пожарный квест. Но мама как-то выжила, все вынесла и нас, дебилов, отлично воспитала, так что…

— Ты — идиот, Смирнов?

— Есть немного, — ухмыляюсь и утыкаюсь носом ей в макушку. — Лаванда? Волосы пахучие! Лаванда ведь? Одалиска, ну, ответь!

— Алексей! — бурчит.

— Лаванда же?

— Это розмарин и пассифлора, — бухтит под нос.

Твою мать! Что это за хрень?

— Вкусно пахнет, — раскатываю морду в чеширской улыбке. — Зашибись!

Она так близко что кровь уже играет, а я ее пытаюсь всего лишь в щеку поцеловать:

— Не надо, — шепчет, но яблочки свои не убирает. — Не надо… Алексей.

— Не буду спрашивать у жареной перепелки разрешения, чтобы полакомиться ее крылышком, одалиска? — прихватываю ее верхнюю губу, осторожно всасываю и, чмокая, быстро отпускаю. — Не буду, не дождешься! Никогда…

М-м-м! Вкусно! Ароматно! Пахнет по-настоящему — мой предстоящий завтрак или это сон с внеплановым приходом после неосторожно выпитого вискаря вчера? Что это такое? Булочки, крендельки, пироги, торты и круассаны… А я, по-видимому, все-таки в гостях у Зверя, как в той старой детской сказке? Да? Нет? По-моему, очевидная херня. Я вроде к Климовой с визитом собирался, припоминаю, что на такси домой приехал, есть слабенькое ощущение, что даже внутрь к ней вошел…

Приоткрываю один глаз, а второй, увы, — пока не в силах. Просторное очень светлое помещение, даже слишком яркое, солнечное, сияющее, какое-то даже волшебное. Твою мать, где я? Переворачиваюсь на спину, распахиваю оба глаза и быстро, суматошно, разгоняю сон — растираю лицо ладонями, надавливаю на уголки до ярких красных мошек, почесываю переносицу и таращусь на белоснежный потолок.

Я умер! Стопудово! Ну надо же! Допился до гробовой доски дебильный черт! Это… Блядь, надеюсь все же, это рай! Я ведь никого не убивал, не чревоугодничал, не клеветал, не прелюбодействовал, так, всего лишь баб сношал, но за это точно коварные мужики не попадают в ад. Чем это так пахнет? Мне кажется, что где-то рядом даже музыка играет? Рассматриваю свою вынужденную кровать — огромный траходром с большим количеством декоративных маленьких подушек. Так-так! Знакомая стерильная обстановка. Я уже когда-то у этого дивана с одной бессовестной полуголой девицей стоял. Присаживаюсь, опираюсь телом на тканевую спинку, подтягиваю и сгибаю ноги в коленях, укладываю на образовавшиеся вершины свои руки, на две минуты застываю, а затем резко приподнимаю одеяло… Слава Богу, тьфу-тьфу, я внизу одет, в своих трусах! Значит…

— Оль, — зову свою соседку. — Оля-я-я!

Где ты? Мне никто вообще не отвечает — тишина. Но где-то, по всей видимости, через стенку я слышу все-таки какое-то бухтение и бормотание, словно кто-то повторяет давно заученные слова. Она там молится, что ли? Демонов вызывает? Просит Бога образумить меня? Верующая, значит? Что, блядь, за наваждение? Обращаю взгляд к незанавешенному окну и получаю яркие, чересчур колючие, солнечные лучи прямо на сетчатку обоих глаз.

— Да чтоб меня! — шиплю.

Спускаю ноги, сразу замечаю на кресле свои джинсы, там же вытянутый из петлиц ремень, а на полу демонстративно развалилась моя многострадальная рубашка. Вскакиваю и быстро, по-солдатски, одеваюсь. Поправляю диванную кровать, стараясь соблюдать нужную цветовую гамму, раскладываю подушки, и, наконец, с распахнутой грудиной выдвигаюсь в общий свет.

Все так и есть! На кухне негромко играет какая-то ноющая ритмичная музыка, а одалиска вертит своим задом у газовой плиты. Охренеть! Климова танцует. Ну что ж, смотри, «Смирняга»! Вот он твой долгожданный приват! Как ей это удается? Всего один удар бедра, но стопроцентно попадает в такт. Она вращает задом, выгибает грудь вперед, вяжет телесные узлы и, сука, очень сильно возбуждает. Я замираю на входе, словно этими движениями заворожен. Ольга выглядит великолепно, хоть одета по-домашнему и слишком просто. Стянутая на талии линялая рубашка, низко спущенные широкие штаны и цветастая косынка в волосах. Она там над каким-то снадобьем колдует, одновременно с этим пританцовывает и соблазняет меня. На сковороде, похоже, что-то жарится — Климова осторожно поддевает лопаточкой и переворачивает. Это что еще такое? Блины?

— Привет, солнышко! — говорю негромко, чтобы не спугнуть, и одновременно с этим приближаюсь к ней.

Она оборачивается и спокойно отвечает, оказывая мне, как незваному гостю, одолжение:

— Доброе утро, Алексей. Как голова, как самочувствие? Таблетку дать?

В этом не нуждаюсь! Я никогда не страдаю похмельем, наверное, потому что это очень редкое событие, и все дело в том, что я не пью. Иногда, как и у всех, потребность в горячительном, конечно, возникает, но, удовлетворив алкогольное желание, я на годы сворачиваю свой бутылочный поход, завязываю и никогда единолично не развязываю, не начинаю, поэтому:

— Голова не болит, душа моя. Только сердце сильно ноет, колит и болит. Но от этой хвори, — подхожу к ней ближе и укладываю свои ладони на вздрагивающие бедра, а затем на мягкий зад, — у меня есть ты. Как спала, красавица?

— Как ангел! В своей кровати и за закрытой на замок с секретом дверью. Господи, в своей собственной квартире! С ума сойти! Алексей! — нервно взбрыкивает, а я не отступаю.

— Так меня боялась или волновалась, что со своим желанием не сможешь совладать? — поглаживаю ягодицы и медленно сжимаю-разжимаю.