Монстроловы не разговаривали со мной. Они с каждой минутой все неохотнее поднимали мечи, их дыхание стало хриплым и прерывистым. Одежды были пропитаны слизью и потом, волосы слиплись в грязные пряди.

Прошло больше часа. Все это время было наполнено треском яиц, визгом недоразвитых монстров и запахом дыма. Монстроловы едва держались на ногах. Нурсы тоже начали ослабевать — их движения стали медленными, некоторые подчинялись командам все неохотнее.

Я был полон сил, но это вымотало меня морально. Когда последний кокон вспыхнул и зашипел, мы все расположились на каменной платформе, свободной от слизи. Масляные лампы давно погасли, но пещеру освещали всполохи огня.

Я тяжело дышал, чувствуя себя полностью опустошённым. Руки тряслись, кожа чесалась от слизи и грязи, но даже поднять руку для того, чтобы вытереться, казалось непосильной задачей.

— Мы это сделали, — шепчет Монстролов. — Уничтожили Кукольника.

Доджсон безрадостно смеется.

— Это был один из его… точнее, ее миньонов, — говорит мужчина. — Если нам противостоит Моас, их у нее могут быть десятки.

— Городу конец, — констатирует хозяин обезьяны.

— Нет, — устало, но уверенно говорит Доджсон. — Есть стража, у каждого из которых нурсы. Питомник тоже не останется в стороне. Есть горожане, которые согласятся помочь. Мы — не самая главная сила в городе. За оружие возьмутся приезжие и те из мастеров, кто ушел в отставку. Мы справимся. Город выстоит!.. Если только не придет сама Моас.

Наверное, я единственный в городе, кто будет надеяться на приход Бедствия.

Вокруг меня валялись изуродованные трупы: пауки с обломанными конечностями, чешуйчатые твари с разорванными животами и целые холмы других существ. Лужи гемолимфы и крови блестели в тусклом свете догорающего драконьего огня.

Группа монстроловов ушла, но я остался в пещере. Я не хотел задерживаться и наслаждаться царящими здесь запахи, но прежде чем уйти, нужно собрать лут.

Я достаю из шкатулки оплетенное корнями семечко. Бросаю его на труп громадного паука, прямо в рваную рану от когтей, и отступаю к выходу из пещеры.

Из тела паука вырывается росток — тонкий, бледный, но растущий с пугающей скоростью. На моих глазах он превращается в массивный мясной цветок с щупальцами вместо листьев. Щупальца извиваются вокруг, словно живые, с хлюпаньем опускаются в лужи, впиваются в ближайшие трупы. Лозы жадно впитывают всё, что осталось от этих существ. Тела мёртвых монстров покрываются лозами, которые осушают их до последней капли жизненной эссенции. Плоть осушается и растворяется. Алчные щупальца оставляют только хитин.

Цветок разрастается до размеров деревца. Щупальца все неохотнее шарят по сторонам — каждое новое тело, осушаемое чудовищным цветком, будто раздражает цветок. Но щупальца делают свою работу, пока в пещере не остается ни одной лужи, ни одного тела.

На вершине цветка раскрывается венчик с костяной чашей. Именно там находится орс, пышущий невероятно плотной Ци. Духовной энергии было столько, что орс сиял мягким золотистым светом.

Когда я снял его с чаши, ладонь обволокло приятное тепло. Да, я сражался с существами сильнее тех, что погибли в этой пещере. Но здесь погибла маленькая армия. Концентрат всей силы поглощённых существ ощущался, как маленькое море энергии.

Нужно подумать, как его лучше использовать: проглотить и ассимилировать силу, или создать инъекцию. Из такого орса обязано получиться что-то потрясающее.

Вернувшись в город, я обнаружил, что Лара пропала. Вместе с ней пропал мой кошелек, оставленный впопыхах на столе в комнате. В рюкзак она не заглядывала: похоже, даже у нее был какой-то кодекс чести. А может, боялась ловушки.

Клинг для меня стал чуточку пакостнее.

Криво улыбаясь, я закрыл глаза, чувствуя привкус разочарования и перешел по духовной нити в тело, оставшееся на Земле.

Переместившись, я ожидал боли в затекших мышцах, ждал жуткого голода, но все было в порядке. Похоже, стоит привыкать к новым возможностям своего тела.

Я находился в однокомнатной квартире на базе Бессмертных. И судя по тому, что я очнулся не в наручниках или в каком-то саркофаге для удержания искателей, военные все еще не захватили группу Кирилла Романовича.

Я завалился в ванную комнату и посмотрел в зеркало. Небрежно причесал ладонью отросшую копну волос, думая, что стоит найти кого-нибудь с машинкой для стрижки, чтобы сбрил это все налысо. К чертям все эти модельные и спортивные стрижки. Главное — чтобы во время ничего в глаза не лезло и не заслоняло обзор. И бритву нормальную тоже нужно найти: за неделю, что я провел на островах, лицо обросло неопрятной щетиной. Но самым неприятным казались глаза.

Мой взгляд стал взрослее. Вдобавок в нем появилась какая-то безучастность. Если в первые дни эвакуации меня могла тронуть какая-нибудь кукла, откинутая солдатом в грязь, то за эти месяцы произошло слишком много, чтобы понять, насколько мелкая проблема — детские слезы.

Когда я нахмурился, взгляд стал еще более неприятным. Если бы я встретил человека с таким выражением лица, однозначно кулаки бы зачесались.

Следующие полчаса потратил на заботы о своем внешнем виде. Крема для битья не нашел, зато достал бритву. Намылил щеки, побрился, но даже свежая рубашка и отсутствие щетины не сделало мой взгляд менее колючим, а лицо — добрее. Ну и плевать.