Она судорожно вздохнула и взяла себя в руки. Она профессионал. Социальный работник. Вот так и надо себя вести

— Ты вел себя именно так, — согласилась она. — Ты считал, что я не помогаю Сойеру. Но… почему ты так относишься к профессии психолога в целом? Тебе или твоим близким навредил какой-то психолог?

Он прищурился.

— Я смотрю, в тебе опять проснулся мозгоправ.

— Мне не нравится это слово, понятно?

Он вздохнул.

— Прости еще раз. Хорошо, вот в чем дело. Некоторые из моих парней, морских пехотинцев, демобилизовались, поехав кукухой, и эти профессионалы ни хера им не помогли.

— Ну, я знаю, что Департамент по делам ветеранов перегружен и там не хватает кадров, но все же — мне очень жаль. Так не должно быть, — куда еще вкладывать деньги, как не в реабилитацию солдат, сражавшихся за свою страну.

— А предыдущий тюремный мо… эм, психолог не то что не помогла моему брату. Она сделала только хуже.

— Его предыдущим психологом был мужчина, — буркнула Джин, и он моргнул.

— Неважно. Сойер был не так плох, прежде чем ему «помогли». Но ему становилось все хуже и хуже после каждой так называемой сессии. Я пожаловалася тюремной администрации и меня послали.

Джин закрыла глаза, на нее нахлынули сочувствие и отчасти вина.

— Прости, Джин. Я был не прав, сорвавшись на тебе.

Все так. И все же она понимала, что ему было нужно защитить семью. Понимала его злость. Так что она прояснила ситуацию:

— Думаю, никто не сказал тебе, что мистера Сайдела отстранили от дела Сойера.

— Серьезно?

Она кивнула.

— Так что твоя жалоба сработала. В конечном счете. В защиту администрации должна сказать: они настолько привыкли, что заключенные постоянно пишут жалобы и выдвигают претензии, что, наверное, не особо быстро шевелились — особенно из-за того, что сам Сойер ни слова не сказал.

— Они отправили тебя все исправить.

— Я пытаюсь, — не всегда успешно. Ее мысли снова вернулись к разочарованию и срочной потребности разрешить проблемы Сойера и других подопечных, она задумалась обо всем, что ей предстоит сделать. Не сидеть тут и…

— Оу, смотри-ка, как ты далеко отсюда, — раздался голос. — Смотри на меня, сабочка.

От грубой команды все мысли улетучились. Она моргнула и встретилась с пристальным взглядом Аттикуса.

Он улыбнулся.

— Блять, ты клевая.

Недоверие и отвращение в ее взгляде рассмешили его.

— Саймон отдал мне приказ. Поскольку я понимаю, откуда у него ноги растут, я ему последую.

— Приказ? Какой… — Заставить ее заплакать? У нее отвисла челюсть.

— Вирджиния, — он взял ее за подбородок, удерживая так, что ей пришлось заглянуть в его синие-синие глаза.

В его глазах можно было утонуть. На его лице читались решительность и честность.

— Милая, я видел тебя с Гарретом. Ты хотела, чтобы тебя отшлепали, но не настолько ему доверяла, чтобы все получилось. Ты мне доверяешь?

Она кивнула, прежде чем успела открыть рот и ответить «нет».

— На этот раз у тебя будет стоп-слово — «красный», — пока она обдумывала эти слова, Аттикус поднял ее, и через секунду она лежала животом на его мускулистых бедрах. Прохладный воздух начал ласкать ее ягодицы, когда он задрал ее короткую кожаную юбочку, а затем… прямо там, где уже было больно… каменная рука шлепнула ее по попе.

— Оу! — Она толкалась, брыкалась, ерзала. Пыталась прикрыть попу правой рукой.

Он заломил ей руку за спину, прижал правое запястье к пояснице и удерживал, продолжая. Шлеп, шлеп, шлеп.

Жжение усиливалось, в этот раз оно было знакомо, и каждый удар подталкивал ее к краю. Слезы навернулись на глаза и полились ручьем, она сдерживала всхлипы. Контролировать себя было тяжелее, чем выдержать порку.

Он остановился и потер ее ягодицы. Положил на нее вторую руку, пока она изо всех сил пыталась держать себя в руках. Мысленно она произносила стоп-слово, но слишком сильно сжимала зубы, чтобы сказать его вслух.

— Милая, — нежно сказал он, — расслабься. Доверься мне настолько, чтобы расплакаться.

Но расплакаться означало бы… открыться. Она чувствовала темные, непроницаемые стены, защищавшие ее. Скрывавшие ее эмоции.

К ее ужасу, он продолжил. Жгучие, болезненные шлепки обрушивались на ее попку, на бедра. Было больно… Боль нарастала, наполняя, сметая все на своем пути.

В груди рос ком рыданий, ломая барьеры, разбивая их, и она не сдержалась. Она зарыдала и продолжила рыдать, громко всхлипывая.

— Вот так, детка, — он обнял ее за талию, поднял, повернул и усадил к себе на колени. Притянул ее ближе, запустил руку ей в волосы и прижал ее к широкой груди.