Гаррет снова положил ладонь между ее лопаток и прижал грудь к тюку соломы.

Его рука коснулась ее ягодиц, и она вздрогнула. Господи, ее попка становилась все более чувствительной. Он продолжил, и она услышала удары по голой попке, но это все еще казалось нереальным.

Она сцепила зубы, Дом шлепал ее все быстрее. Жжение переросло в жгучую боль, на глаза навернулись слезы.

Когда он притормозил, чтобы потереть ее попку, она выпрямилась и вытерла глаза.

— Можешь поплакать, девочка, — хрипло сказал он, — за этим многие сабы и приходят.

Нет. Она вздернула подбородок и помотала головой. Она не будет плакать при незнакомых. Она не будет плакать ни при ком.

Порка — не то, что ей хочется. Совершенно не то. Она ошиблась. Внутри болело, словно душа оказалась заперта в клетке печали и разочарования.

Внезапно она вспыхнула от гнева, словно тело наконец-таки отреагировало на то, что его били. На то, что его удерживали.

Она отступила на шаг от стога сена, радуясь, что не позволила ему себя связать.

— Я закончила.

— Закончила? — когда Гаррет прикоснулся к ее руке, она отпрянула. — Джин.

— Я в порядке, — она держала себя в руках, — спасибо за уделенное время.

— Пойдем отойдем в уголок и там поговорим. Девочка, ты…

— Нет, — она отступила еще на пару шагов и врезалась в мужчину.

Повернувшись, она узнала Рониного сногсшибательно красивого мужа. Это был Дом сорока с чем-то лет, с сединой, поблескивавшей в аккуратно постриженных черных волосах. Слева от него стояла саба.

Мастер Саймон ухватил Джин за плечо, не давая ей отойти подальше.

— Гаррет, Жаклин смотрела на твою игру с Джин и надеется, что ты уделишь ей немного времени, — он мягко подтолкнул сабу к Гаррету, отодвигая Джин в сторону. — Я отведу Джин кое-куда.

— Ты проследишь, чтобы о ней позаботились? — спросил Гаррет.

— Прослежу.

Гаррет переключился на тридцатилетнюю Жаклин.

— Чего бы ты хотела от сцены?

Когда ее уводили, Джин почувствовала, что гнев исчез, оставив после себя пустоту. Пора домой.

— Тебе понравилась порка? — спросил Мастер Саймон.

По сравнению с его уверенным баритоном, ее голос казался тонким и дрожащим:

— Было неплохо.

Он покачала головой, остановил ее прямо в центре комнаты и, положив палец под подбородок, заставил взглянуть себе в лицо.

— Тебе никто не говорил, что нельзя врать Домам?

«Первый урок на сегодня: будь честной». Голос Аттикуса всплыл в памяти и вызвал у нее слезы. Она хотела, чтобы Аттикус отшлепал ее, как же она глупа!

— Извините, — ее голос немного дрожал, — видимо, БДСМ — это не моя тема. Я д-думаю, попробовать стоило.

— БДСМ — это твоя тема, зверушка, — мягко сказал Саймон. — Ты просто выбрала себе не того Дома, — он посмотрел на кого-то, стоящего у нее за спиной. — Аттикус, я бы сказал, что ей надо выплакаться. Разрешаю тебя отшлепать ее, пока она не заплачет.

Джин резко обернулась — и впечаталась прямо в твердое тело Аттикуса. Он обнял ее, удерживая. Это правда был он, Аттикус. На мгновение она замерла, уставившись на него.

О, какая у нее плохая память, она и забыла, какое ошеломляющее чувство возникает при виде него в груди. Его глаза все такие же завораживающе темно-синие; мускулистое тело обтягивает черная майка. Плечи забиты яркими татуировками.

Когда он перестал пристально смотреть ей в глаза, она наконец смогла дышать… и вспомнила, почему он ее удерживает. Обернувшись через плечо, она зло взглянула на Саймона.

— Вы-вы не имеете права никому меня отд-давать. Ваше разрешение не… — мысли путались, и она не смогла подобрать слова.

— Спасибо, Саймон. Я о ней позабочусь, — затем, как и раньше, Аттикус подхватил ее, как ребенка.

О, снова оказаться в его твердых как скала руках — это словно вернуться домой. Ее тело затрепетало и обмякло.

Нет, она не должна так себя вести.

— Опусти меня.

— Минутку, — он подошел к одному из тюков сена, лежащих вдоль стены, и сел. Усадил ее себе на колени, джинсы терли нежную кожу.

Она попыталась встать.

Удерживая ее одной рукой, он обхватил ее лицо грубой ладонью.

— Прежде чем мы начнем, я хочу извиниться.

От удивления она перестала бороться.

Он сверлил ее пристальным синим взглядом.

— Я вел себя с тобой, как мудак. Хуже того, я усложнил тебе работу.