Чиновник вручил нам свидетельство. В нем мы значились как герр и фрау Альберт Эйнштейн. «Детей не имеют». Сердце у меня сжалось: в бумаге не было имени Лизерль. Я кое-как изобразила непослушными губами улыбку, крепко сжала руку Альберта, и мы повернулись к свидетелям в ожидании поздравлений.

Чиновник велел нам поставить подписи в свидетельстве, и мы прервали наше веселье, чтобы завершить церемонию. Я смотрела, как герр Соловин и герр Хабихт добродушно хлопают Альберта по плечу. Я понимала, что должна быть счастлива, но на сердце лежала грусть. Какую цену я заплатила за этот брак?

Мы вышли из кабинета, спустились по лестнице внушительного правительственного здания, и наши обручальные кольца заблестели на тусклом зимнем солнце. Берн был живописен даже зимой: омываемый рекой Ааре и окруженный скалами, он стоял на величественном мысе. Сам город был очень красив: красные черепичные крыши, средневековые здания, мощеные улицы, журчащие фонтаны. Он был, пожалуй, даже милее Цюриха, хотя ему не хватало столичного кипения интеллектуальной жизни и, как любил выражаться Альберт, богемного духа.

Здесь царила респектабельность.

Мы шли по неровным мощеным улицам Берна, Альберт держал меня за руку, и я старалась не думать о том дне, когда отдала Лизерль маме и уехала в Цюрих. Я пыталась изгнать из памяти те четыре месяца, которые провела одна в Цюрихе, в пансионе Энгельбрехтов, бесцельно слоняясь днем и плача ночами в тщетном ожидании, когда же Альберт приедет или вызовет меня к себе. Он же в свободные от работы в патентном бюро часы был слишком занят походами и плаваниями со своими новыми друзьями. Я гнала от себя горькие воспоминания о том, как месяц назад переехала в Берн, в пансион Хербстов на Тунштрассе, затем в пансион Сутеров на Фалькенплац и, наконец, в пансион Шнайдеров на Бубенбергштрассе и как все это время у меня руки ныли от боли в ожидании, когда же я буду держать в них мою теплую пухленькую Лизерль. Я старалась подавить в себе злость на то, что Альберт никак не мог довести до конца наши брачные планы без разрешения отца, которое было получено только в октябре, у смертного одра. Вместо этого я заставляла себя думать о нашем с Альбертом союзе и о том, что он нам сулит — возможность жить одной семьей, вместе с Лизерль.

— Давайте же выпьем за молодоженов в кафе «Корнхаускеллер»! — воскликнул герр Хабихт.

Мы с Альбертом не планировали никаких особенных торжеств после церемонии: у нас не было родственников, которые могли бы отпраздновать это событие вместе с нами, а герра Соловина и герра Хабихта я почти не знала. Оба темноволосые, усатые и смуглые, они на первый взгляд были очень похожи друг на друга. Основное различие между ними заключалось в том, что герр Хабихт носил очки. Это были друзья Альберта — те самые, которые развлекали его в Берне, пока я томилась в Цюрихе. Однако я была полна решимости сделать этот день началом нашей новой счастливой жизни и потому подхватила:

— Отличная мысль, герр Хабихт!

Герр Соловин открыл передо мной дверь, и я вошла в знаменитое старинное бернское кафе. Там было на удивление шумно и многолюдно для полуденного времени, но Альберту с герром Хабихтом удалось захватить столик, из-за которого только что поднялись какие-то пожилые господа. Пока Хабихт и Соловин отошли заказать для нас бутылку вина, мы с Альбертом уселись на стулья. Он наклонился ко мне и прошептал на ухо:

— Поздравляю, фрау Эйнштейн. «Эйнштейн» значит «один камень». Теперь мы с тобой один камень. Жду не дождусь, когда перенесу тебя через порог.

Покраснев, я улыбнулась такому милому толкованию моей новой супружеской фамилии, хотя, по правде говоря, она все еще напоминала мне о его матери Паулине, тоже фрау Эйнштейн. Я содрогнулась при мысли о ней. Она все так же яростно протестовала против нашего брака, несмотря на согласие отца Альберта, данное на смертном одре, и даже прислала письмо с проклятиями не далее как сегодня утром.

Но когда герр Соловин и герр Хабихт вернулись к столу с бутылками и бокалами в руках, я постаралась выбросить из головы образ матери Альберта и взяла бокал. Протянув его герру Хабихту, чтобы тот его наполнил, я улыбнулась и сказала:

— Спасибо, что составляли Альберту такую хорошую компанию.

Когда герр Хабихт наливал в мой бокал сверкающее, глубокого красного цвета вино, несколько капель пролилось на белую скатерть. Я замерла на мгновение: капли напомнили мне кровь.

Герр Хабихт отставил бутылку и сказал:

— Спасибо вам за него. Без него у нас не было бы «Академии Олимпия».

— За «Олимпию»!

При упоминании «Академии Олимпия» все трое мужчин звякнули бокалами. Друзья Альберта разделяли его беспокойное стремление понять этот мир, и с этой целью они создали свою «академию». Они разбирали труды математиков, ученых, философов и даже Чарльза Диккенса и вели оживленные дискуссии. В последнее время они читали «Грамматику науки» Карла Пирсона.

Герр Соловин поднял бокал, сделал жест в сторону нас с Альбертом и сказал:

— За молодых!

Когда мы выпили вина и по настоянию свидетелей коротко поцеловались, герр Хабихт встал и поднял свой бокал. На этот раз он произнес отдельный тост за меня.

— За фрау Эйнштейн, прекрасную и умную женщину. Мы совершенно не представляем, чем Альберт вас заслужил, но хотели бы сделать вас почетным членом «Академии Олимпия».

Я громко рассмеялась. Я уже уверилась, что бурные дискуссии о науке и природе нашего мира, подобные тем, к которым я привыкла в свое время в кафе «Метрополь», мне больше не доступны, и теперь пришла в восторг от того, что меня приняли в этот круг. На какой-то краткий миг я снова почувствовала себя студенткой Политехнического института, преисполненной надежд и изумления перед тайнами Вселенной. Совсем не похожей на ту взрослую женщину, которая провалила экзамен по физике и истекала кровью, рожая ребенка.